Представьте: вам восемнадцать лет, через несколько дней — девятнадцать. Вы воспитанник кадетского корпуса. У вас нет фамилии — точнее, она менялась столько раз, что вы уже сбились со счёта. При дворе вас называют уклончиво: «молодой человек». Или ещё осторожнее — «маленький господин». Все вокруг вас что-то знают. Но никто не говорит вслух.
И вот вам приносят письмо. Не приглашение на бал. Не жалованную грамоту. Несколько строк, написанных рукой самой могущественной женщины Европы. Вы разворачиваете лист — и читаете:
«Алексей Григорьевич. Известно мне, что мать ваша, быв угнетаема разными неприязными и сильными неприятелями, по тогдашним смутным обстоятельствам, спасая себя и старшего своего сына, принуждена нашлась скрыть ваше рождение, воспоследовавшее 11 числа апреля 1762 г.»
Это Петербург. На дворе — апрель 1781 года. Письмо написала Екатерина Великая. И обратите внимание: «мать ваша». Не «я». Императрица пишет о себе в третьем лице — даже в личном письме собственному сыну. И упоминает «старшего сына» — то есть цесаревича Павла, будущего императора. Для юноши, которого при дворе годами старались обойти без фамилии, это был момент, когда тайна наконец была произнесена вслух. Хотя бы на бумаге. Хотя бы шёпотом.
Кто этот юноша? Почему его рождение пришлось скрыть? И почему женщина, которая могла буквально всё, — завоёвывать провинции, переписываться с Вольтером, менять законы, — за тридцать четыре года на троне так и не произнесла при всех три простых слова: «Это мой сын»?
Давайте разбираться. Но сначала — про источники.
Откуда мы это вообще знаем
Прежде чем нырять в XVIII век, стоит сказать одну важную вещь: это не придворная байка и не исторический анекдот. У этой истории есть документальное ядро, и оно довольно крепкое.
Во-первых, то самое письмо Екатерины от 2 апреля 1781 года — оно сохранилось и было опубликовано ещё в 1876 году в «Русском архиве». Во-вторых, в фондах Российского государственного архива древних актов (РГАДА) хранятся секретные указы и распоряжения из кабинета императрицы, где она подробно расписывала систему денежного обеспечения этого мальчика. В-третьих, сам Алексей вёл дневник, и тот был опубликован в конце XIX века — там записи о встречах с императрицей, с его отцом, с наставниками. Наконец, переписка Екатерины с бароном Гриммом — её постоянным европейским корреспондентом — содержит прямые и довольно откровенные оценки характера сына.
Так что документы есть. А вот самые знаменитые и красочные детали этой истории — те, что про горящие дома и тайные роды, — стоят на заметно более шаткой почве. И мы будем это честно отмечать. Потому что история, в которой автор отделяет факт от легенды, вызывает больше доверия, чем та, где всё подаётся одинаково уверенно.
Рождение под зарево пожара
Итак, весна 1762 года. Екатерина Алексеевна — пока ещё не императрица, а великая княгиня, жена Петра III, ждёт ребёнка. Отец — не муж. Супружеские отношения с Петром прекратились к тому моменту совершенно, и беременность от другого мужчины означала бы скандал, а возможно, и нечто похуже. Отцом ребёнка был Григорий Григорьевич Орлов, гвардейский офицер, красавец, авантюрист и фаворит Екатерины. Через несколько месяцев именно Орловы возглавят дворцовый переворот, который посадит её на трон. Но в апреле 1762-го до переворота ещё далеко, и положение великой княгини крайне уязвимо.
Ребёнок родился 11 (22) апреля 1762 года — это подтверждённая дата. А вот дальше начинается знаменитая легенда, которую исследовательница Н. Болотина из РГАДА прямо называет «историческим преданием». По этому преданию, чтобы отвлечь Петра III, большого любителя лично наблюдать за тушением пожаров, сторонники Екатерины подожгли дом. Чаще всего называют дом гардеробмейстера Василия Шкурина. Император уехал смотреть на огонь, и пока он отсутствовал, Екатерина родила.
Красивая история? Очень. Документально подтверждённая? Нет. Ни одного протокола, ни одной современной записи об этом конкретном эпизоде не обнаружено. Зато предание настолько устойчиво — оно повторяется буквально везде начиная с XVIII века, что полностью отмахнуться от него тоже было бы странно. В материалах выставки «Русская Минерва» в музее-заповеднике «Царицыно» фигурирует ещё более драматичная версия: роды были долгими, одного пожара не хватило, и пришлось поджигать и дом графа Ивана Гендрикова. Оба потом были щедро вознаграждены Екатериной. Но это уже надстройка над надстройкой — ещё менее надёжная, чем основная легенда.
Что мы знаем точно: мальчика назвали Алексеем. Он был сразу передан на воспитание в семью Василия Григорьевича Шкурина, гардеробмейстера Екатерины, где и рос до двенадцати лет, наравне с детьми Шкурина, под видом его племянника. А где именно произошли роды — в Зимнем дворце (как указывает Большая российская энциклопедия) или в Летнем дворце Елизаветы Петровны (как пишут другие источники) — тут единства нет. Болотина в своей ключевой статье вообще не привязывает сцену к конкретному дворцу. Оставим это как есть: честная неопределённость лучше ложной уверенности.
Почему императрица не могла признать собственного сына
Через несколько месяцев после рождения Алексея всё перевернулось. Переворот, свержение Петра III, Екатерина — на троне. Гвардия во главе с братьями Орловыми сделала своё дело. Казалось бы: вот теперь-то можно открыто признать ребёнка, дать ему статус, фамилию, место при дворе?
Но нет. И причины здесь не в материнской холодности, а в самой природе власти XVIII века.
Первый слой — легитимность. Екатерина пришла к власти не по праву наследования, а через переворот. Она немка по рождению, права на российский престол у неё были, мягко говоря, спорные. В такой ситуации любое напоминание о внебрачном ребёнке от фаворита — это удар по моральному авторитету. И перед собственным двором, и перед Европой.
Второй слой — Павел. У Екатерины уже был законный наследник — цесаревич Павел Петрович. Открытое признание второго сына, да ещё от человека, возглавившего гвардейский мятеж, создавало бы опаснейший прецедент. Две ветви, две партии, повод для будущих заговоров.
Третий слой — Орловы. Признать сына — значит резко усилить позиции клана Орловых, пять братьев из которого и без того контролировали гвардию. При дворе и так ходили разговоры о возможном браке императрицы с Григорием. Добавить к этому ещё и легализованного наследника — значило бы превратить Орловых в неформальную династию.
Но есть важный нюанс, без которого картина будет неполной. Слово «скрывала» в нашем заголовке нужно понимать правильно. Это была не абсолютная тьма, не замурованная комната. Это была придворная полутайна. При дворе обсуждали «Бестужевский проект» брака с Орловым, мальчика обеспечивали из секретных фондов, навещали, воспитывали не как крестьянского подкидыша, а как человека с особым статусом. Просто официально его не существовало как сына Екатерины. Весь двор знал, и весь двор делал вид, что не знает.
Когда Бобринский мог стать Романовым
Был момент, когда всё могло повернуться иначе. Причём не один момент, а несколько.
В 1762–1763 годах при дворе обсуждался так называемый «Бестужевский проект». Суть: императрице предлагалось обвенчаться с Орловым, а их сына «привенчать» — то есть узаконить через брак родителей. Это не выдумка поздних мемуаристов — проект подтверждается и статьёй Болотиной на основе архивов РГАДА, и справкой Русского музея, и Большой российской энциклопедией. Более того: в этот период младенца в ряде случаев даже именовали Романовым. Не Бобринским, не Шкуриным, не «маленьким господином», а Романовым.
Проект обсуждался особенно остро в конце 1762 года, когда цесаревич Павел тяжело заболел. Врачи всерьёз опасались за его жизнь, и вопрос о престолонаследии встал ребром: если Павел умрёт, кто наследник?
По одной из версий, воспитатель Павла Никита Панин поставил точку короткой фразой: императрица вольна поступать как ей угодно, но «госпожа Орлова никогда не станет императрицей». Его поддержал Кирилл Разумовский. Оговорюсь: фраза Панина — это мемуарная традиция, документального протокола нет. Но версия устойчивая и повторяется в серьёзной историографии.
Так или иначе, проект не состоялся. Екатерина продолжала искать компромиссные варианты. В 1764–1765 годах она планировала приписать сына к роду князей Сицких — угасшей к концу XVII века фамилии, наиболее близкой к Романовым. Тоже не сложилось. В справке Русского музея есть ещё одна деталь: в 1770 году, когда Павел снова опасно заболел, императрица якобы намеревалась объявить Бобринского наследником. Но эта информация опирается на музейную справку, а не на чётко предъявленный документ; у Болотиной, работавшей непосредственно с архивами, она не фигурирует. Поэтому запомним её как сильную, но нуждающуюся в оговорке версию.
В итоге в апреле 1774 года за мальчиком была закреплена фамилия Бобринский — по названию села Спасского (также известного как Бобрики) в Тульской губернии, купленного для него Екатериной ещё в 1763 году. Не Романов. Не Сицкий. Бобринский — фамилия, произведённая от имения. Для человека, которого несколько лет звали то «молодым человеком», то «маленьким господином», то Шкуриным, это было хотя бы определённостью.
Небольшое примечание для дотошных читателей: справка Виртуального Русского музея относит закрепление фамилии к апрелю 1775 года. Однако Болотина (РГАДА), Большая российская энциклопедия и ряд других источников единодушно указывают апрель 1774-го. Вероятно, расхождение связано с тем, что передача мальчика под опеку Бецкого произошла в 1775 году, и события путаются. Мы опираемся на 1774-й — это подтверждается более авторитетными источниками.
Мальчик, который вёл дневник
Осенью 1774 года двенадцатилетнего Алексея поместили в Сухопутный шляхетный кадетский корпус в Петербурге. До этого — четыре года в лейпцигском пансионе, организованном специально для него и сыновей Шкурина. Вернулся в Россию, был передан под опеку Ивана Ивановича Бецкого — видного деятеля екатерининской эпохи и, что характерно, самого бывшего бастарда. Бецкой — это укороченная фамилия «Трубецкой»: он был внебрачным сыном фельдмаршала Ивана Трубецкого. В XVIII веке это была стандартная практика: незаконнорождённым детям давали обрезанную версию отцовской фамилии. Так что наставник и воспитанник были в некотором смысле «одного поля».
По словам Бецкого, мальчик был «телосложения слабого, боязлив, робок, застенчив, нечувствителен ни к чему, но кроток и послушен». К тринадцати годам знал лишь французский и немецкий, основы арифметики и, по свидетельствам современников, «весьма скудные знания» по географии.
Кстати, о мальчике: в Русском музее хранится детский портрет кисти Фёдора Рокотова, который долгое время считали портретом цесаревича Павла. Но потом заметили несоответствие: ребёнок на картине без орденов, а Павлу ордена были пожалованы через пять дней после рождения, и на всех его портретах он изображён с ними. К тому же портрет висел в личных комнатах Екатерины. Искусствоведы переатрибутировали его: это не Павел, это Алексей Бобринский. Маленький мальчик в нарядном платьице, с погремушкой в руке и в шляпке, похожей на военную треуголку. Красная бархатная подушка под ним — намёк на императорское происхождение. Портрет ребёнка, которого официально не существовало, в личных покоях его матери.
В корпусе за Алексеем надзирал Осип (Иосиф) Михайлович де Рибас — испанский дворянин на русской службе, в русской традиции также Дерибас, один из ключевых людей в ранней истории Одессы. Именно де Рибас по поручению Орлова сопровождал мальчика при возвращении из лейпцигского пансиона, а затем стал его воспитателем в кадетском корпусе. Фигура противоречивая: от кадетов требовал безупречного поведения, сам же, по свидетельствам современников, был далёк от аскетизма.
Но вот что по-настоящему ценно: в годы учёбы Алексей Бобринский вёл дневник. И этот дневник — подлинный первоисточник, опубликованный в конце XIX века. Там — записи о встречах с «государыней», с Григорием Орловым, с Бецким. Вот запись от 3 января 1782 года: «После обеда я имел счастье видеть государыню и поздравлять её с Новым годом. Говорили о том о сем…»
Видите? Он пишет «государыня», а не «мать». Но при этом она навещала его — несмотря на все риски. Заезжала в дом Шкурина, когда мальчик был ещё маленьким. Следила за его учёбой. Обеспечивала его будущее через секретные указы.
Маленькая деталь, от которой сжимается сердце. Когда в 1782 году умер Василий Шкурин — человек, который двенадцать лет растил Алексея как своего, — Бобринский записал в дневнике сдержанно: «Это меня очень огорчило. Он был очень добр ко мне, и я обязан всей его семье». Вежливо, почти формально. Но на следующий день — запись совсем другого тона: «Ночью я не мог заснуть; мне всё представлялся покойный В. Г. Ш. Я целый час плакал…» Вот вам и весь XVIII век: наружу — этикет, внутри — слёзы по человеку, который заменил тебе отца.
В 1782 году Бобринский окончил корпус с золотой медалью. Ему двадцать лет. Впереди — большое путешествие по России и Европе. И большие неприятности.
Блудный сын империи
После выпуска Алексей Бобринский и несколько его соучеников были отправлены в длительное путешествие — по тогдашнему обычаю кадетского корпуса. Сопровождали их полковник Алексей Бушуев и академик Николай Озерецковский. Маршрут по России впечатляет: Москва, Ярославль, Нижний Новгород, Екатеринбург, Уфа, Саратов, Астрахань, Херсон, Киев… Затем — Варшава, и дальше Европа: Вена, Венеция, Флоренция, Рим, Неаполь, Турин, Женева. Весной 1785 года караван прибыл в Париж.
Путешествие оплачивалось из процентов с капитала, положенного на имя Бобринского в Опекунский совет. По имеющимся данным — около трёх тысяч рублей в месяц. Для понимания масштаба: это были очень серьёзные деньги по меркам эпохи. И Бобринский, к огромному огорчению матери, нашёл им применение — в основном за карточным столом и в обществе парижских дам.
Полковник Бушуев в донесениях Бецкому не щадил подопечного. Вот что он сообщал из поездки (письма хранятся в РГАДА, фонд 10): молодой человек обнаруживает «самолюбие неумеренное», в разговорах с товарищами стремится «взять над ними поверхность» и проявляет «суровость». Товарищи нуждались в деньгах и просили у Бобринского взаймы, но тот неохотно помогал и часто отказывал. При этом сам тратил без счёта.
Екатерина следила за происходящим через Гримма, которому поручила присматривать за сыном в Париже. В их переписке — горький материнский коктейль из оправданий и раздражения. «Этот юноша крайне беспечный, — писала императрица Гримму, — но я не считаю его ни злым, ни бесчестным, он молод и может быть вовлечён в очень дурные общества; он вывел из терпения тех, кто был при нём; словом, ему захотелось пожить на своей воле, и ему дали волю». Она пыталась объяснить: не глуп и не лишён очарования. Но факты говорили своё: карточные долги росли, деньги утекали.
А потом Бобринский, не спросив разрешения, уехал из Парижа в Лондон — за очередной женщиной. И терпение императрицы лопнуло окончательно.
В начале 1788 года Екатерина приказала сыну вернуться в Россию. Местом его пребывания был назначен Ревель — нынешний Таллин. Фактически — почётная ссылка. Ирония судьбы: опекуном Бобринского в Ревеле стал граф Пётр Завадовский — бывший фаворит самой Екатерины. Завадовский занимался приведением дел опального юноши в порядок, уплатой долгов и высылал деньги на прожитие. Капитал, предназначавшийся Бобринскому, к тому времени составлял внушительную сумму — около шестисот тысяч рублей. Это штрих, важный для понимания: речь шла не о «спрятанном ребёнке где-то на задворках», а о человеке, которого империя содержала в масштабах, немыслимых для простого смертного. На просьбы Алексея разрешить приехать в Петербург мать отвечала сухо: когда исправите поведение, Завадовский сообщит, что время пришло.
Время при жизни Екатерины так и не пришло.
Женщина из Ревеля и тихая свадьба
Но именно в ревельской ссылке Бобринский неожиданно нашёл то, чего ему, возможно, не хватало всю жизнь, семью.
Он стал часто бывать у коменданта Ревельской крепости, барона Унгерн-Штернберга, и познакомился с его дочерью Анной. Барон, зная, кто такой Бобринский, долго колебался: репутация жениха была, мягко говоря, неоднозначной. Но в конце концов дал согласие, и 16 января 1796 года Алексей Бобринский и Анна Унгерн-Штернберг обвенчались.
Екатерина одобрила брак. Молодожёны даже приезжали в Петербург на короткую аудиенцию — императрица была «удовлетворена знакомством с невесткой». Но и после этого не вернула сына ко двору. И документы на владение имениями так и не передала: она не была уверена, что Алексей способен самостоятельно решать денежные вопросы.
В ноябре 1796 года Екатерина Великая умерла. И всё, что она так осторожно выстраивала тридцать четыре года, было решено за несколько дней — человеком, от которого этого меньше всего ожидали.
Когда Павел протянул руку
Вот здесь история делает поворот, ради которого, собственно, и стоило всё это рассказывать.
Павел I. Человек, о котором прочно закрепилось мнение как о натуре жёсткой, мстительной, болезненно подозрительной. Он ненавидел многое из того, что создала мать. Придворные шёпотом обсуждали: сына Орлова ждёт опала, может быть — хуже.
Вышло ровно наоборот.
Уже 11 ноября 1796 года, через несколько дней после смерти Екатерины, генерал-прокурор Самойлов передал Бобринскому высочайшее повеление нового императора: немедленно приехать в Петербург, и далее «выезжать может Бобринский свободно, когда ему заблагорассудится». Павел дал понять это максимально публично: объявил Бобринского своим братом и представил его членам императорской фамилии.
В течение нескольких дней ноября 1796 года жизнь Бобринского изменилась до неузнаваемости. Графский титул. Чин генерал-майора — в день коронации Павла, 5 апреля 1797 года. Дом, ранее принадлежавший Григорию Орлову, на Мойке, то есть дом отца. Обширные земельные угодья. Подтверждение прав на имения в Тульской губернии. Все завещательные распоряжения Екатерины были не просто выполнены — Павел пошёл значительно дальше того, что предусматривала мать.
Вот фрагмент из письма Бобринского жене — подлинный документ, от которого мурашки: «Я представлялся также императрице, великим князьям Александру, Константину и Николаю… также великим княгиням, их супругам и сестрам. Я ходил к телу покойной государыни и поцеловал у неё руку… Все глядели на меня такими удивленными глазами, не зная, чему приписать моё появление. За обедом император и императрица несколько раз говорили со мною, и внезапно взоры всех присутствующих устремлялись на меня».
«Все глядели на меня такими удивленными глазами». Человек, которого тридцать четыре года прятали от взглядов, вдруг стоит посреди дворца, и весь двор на него смотрит. И не знает, что делать с лицом.
Почему Павел так поступил? Версий несколько, и ни одна не исключает другие. Возможно, это была солидарность двух людей, которых Екатерина держала на расстоянии: Павел всю жизнь чувствовал себя отодвинутым матерью, и в Бобринском он мог увидеть собственное отражение. Возможно, это был демонстративный разрыв с порядками предыдущего царствования, но парадоксальным образом через исполнение завещательных распоряжений самой Екатерины. А возможно, и это версия, которую историки часто упускают за мрачным образом Павла, — это был просто жест обычного человеческого благородства.
При этом важно понимать: Павел не делал Бобринского Романовым. Не встраивал в династическую линию. Дал титул графа и утвердил имущественный статус — щедро, публично, без колебаний. Но графа, а не великого князя. Жест был великодушным, но не революционным.
Звёзды над Богородицком
С 1798 года граф Алексей Григорьевич Бобринский жил в Богородицке — своём тульском имении. Дворец по проекту архитектора Ивана Старова, регулярный парк, разбитый знаменитым агрономом Андреем Болотовым, каскады прудов, аллеи.
Бурная молодость осталась позади. Бобринский сложил с себя все государственные обязанности, ушёл в отставку и занялся тем, что ему было по-настоящему интересно: сельскохозяйственные опыты, минералогия, астрономия. Построил над домом смотровую башню для наблюдения за звёздами. Собирал библиотеку — книги по наукам, медицине, географии, даже алхимии. Тихая, немного чудаковатая жизнь провинциального помещика с необычным прошлым.
С женой Анной у них родились дочь Мария и трое сыновей — Алексей, Павел и Василий. Все дожили до зрелых лет и основали несколько ветвей рода Бобринских. Сын Алексей Алексеевич стал одним из пионеров и крупнейших организаторов сахарного производства в России, устроил железнодорожное общество, вошёл в Совет Министерства финансов. Среди потомков — министры путей сообщения, археологи, зоологи. Род Бобринских существует по сей день — в России и в эмиграции.
Сам Алексей Григорьевич Бобринский умер 20 июня (2 июля) 1813 года в Богородицке, в возрасте пятидесяти одного года. Похоронен в фамильном склепе в Бобриках. Бурная юность, видимо, взяла своё — пятьдесят один по тем временам не ранняя смерть, но и не старость.
Что мы знаем точно, а что красиво звучит
Давайте напоследок разложим эту историю по полочкам — что стоит на фундаменте, а что держится на красивом предании.
Документальное ядро — крепкое. Рождение 11 (22) апреля 1762 года, мать — Екатерина, отец — Григорий Орлов. Подтверждено собственноручным письмом императрицы, дневником Бобринского, архивными документами РГАДА. «Бестужевский проект» брака с Орловым и «привенчания» ребёнка — обсуждался реально, зафиксирован в нескольких независимых источниках. Мальчика временно даже именовали Романовым. Забота Екатерины о сыне — через секретные указы, финансовое обеспечение, воспитание, выбор наставников — прослеживается документально на протяжении всей его жизни. Признание Павлом I — публичное, подтверждено множеством источников.
Устойчивое предание — пожар при родах. Повторяется буквально везде начиная с XVIII века, но прямого документального подтверждения нет. История слишком устойчива, чтобы её просто отбросить, однако документально это всё же предание, а не установленный факт. Конкретные детали — кто именно поджёг, один был дом или два — тем более территория легенды.
Мемуарные версии — фраза Панина о «госпоже Орловой», планы 1770 года объявить Бобринского наследником в случае смерти Павла. Вероятны, но документально не бесспорны.
Екатерина позаботилась обо всём: деньги, имения, воспитатели, даже письмо с признанием. Но за тридцать четыре года на троне так и не произнесла при всех: «Это мой сын». Она берегла его, но берегла и от него свою власть. А Павел, которого мы привыкли считать жёстким и мстительным, первым делом после восшествия на престол протянул руку единоутробному брату.
Как вы думаете: жест Павла — это благородство, политический расчёт или солидарность двух людей, которых самая могущественная женщина Европы держала на расстоянии вытянутой руки?