Шляпа была настолько тяжёлой от бриллиантов, что нести её пришлось адъютанту. Сам хозяин — князь Григорий Потёмкин — явился на собственный праздник в алом кафтане, богато украшенном драгоценными камнями. Это было 28 апреля 1791 года, Таврический дворец, три тысячи приглашённых. Оркестр и хор из трёхсот человек. К этому вечеру поэт Державин написал торжественные хоры, а композитор Осип Козловский — музыку; именно тогда впервые прозвучал полонез «Гром победы, раздавайся!».
По позднейшим финансовым реконструкциям, один из парадных камзолов Потёмкина стоил около двухсот тысяч рублей — астрономическая сумма даже по меркам высшей аристократии. Пять месяцев спустя после этого праздника хозяин дворца умрёт на пыльной молдавской дороге, в степи, на расстеленном прямо на земле ковре — не добравшись ни до одного из своих многочисленных дворцов.
А когда начнут считать наследство, выяснится странная вещь. Человек, чьё недвижимое имение оценивалось примерно в пятьдесят миллионов рублей, оставил после себя долговых обязательств на два с половиной миллиона.
Собственно, это и есть главная загадка, ради которой стоит заглянуть в кошельки российской аристократии XVIII века. Самые богатые люди империи, практически все, умирали должниками. Если бы журнал Forbes существовал при Екатерине Великой, его рейтинг выглядел бы парадоксально: колоссальные цифры доходов, а рядом — ещё более внушительные цифры долгов.
Как так получилось? Давайте разбираться — по порядку, от первого номера к последнему.
Правила игры, без которых ничего не понять
Но прежде чем открыть наш «рейтинг», нужно разобраться в одной принципиальной вещи. Без неё всё дальнейшее покажется абсурдом.
В России второй половины XVIII века главным источником крупных частных состояний было не предпринимательство и не удачная торговля. Главным источником было государство, а если совсем точно, лично монарх. Историк Евгений Карнович, изучавший этот вопрос ещё в 1870-х годах, сформулировал прямо: в течение слишком долгого времени единственным источником частных богатств в России было достояние государства, которое верховная власть раздавала по своему усмотрению.
Каналов обогащения было три. Первый — прямые пожалования: земля с крепостными крестьянами, деньги, дворцы, драгоценности. Второй — «должностные» доходы: право на сбор налогов (откупа), монополии, проценты от казённых предприятий. Третий — удачная женитьба, которая могла принести заводы и рудники вместо приданого. Всё это радикально отличалось от Западной Европы, где крупные состояния к тому времени уже строились на колониальной торговле и банковском деле.
Отсюда — парадокс долгов. Дворянин мог владеть тысячами крепостных, но при этом быть должен больше, чем зарабатывал. Потому что «достоинство» требовало расходов: дом, выезд, стол, подарки, благотворительность. Остановить этот поток было нельзя — потерять лицо при дворе означало потерять всё. Богатство в XVIII веке было не капиталом, а потоком. Оно шло через человека, а не принадлежало ему.
И вот с этим знанием, что большие деньги в России XVIII века были скорее рекой, чем озером, можно открывать наш список.
№ 1. Потёмкин: человек, который продал дворец и получил его обратно
Князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический (1739–1791) — бесспорный лидер нашего рейтинга. Бывший студент Московского университета, отчисленный за прогулы. Бывший вахмистр конной гвардии. Будущий фельдмаршал. И самый дорогой фаворит в истории России.
Первый подарок от Екатерины II Потёмкин получил ещё в 1762 году, когда участвовал в дворцовом перевороте: четыреста крестьянских душ. Но настоящий золотой дождь пролился в 1774–1776 годах, когда он стал особенно близок к императрице. За два года — тридцать семь тысяч душ и девять миллионов рублей. Для понимания: весь годовой бюджет Российской империи тогда составлял порядка сорока–пятидесяти миллионов.
Кроме прямых подарков, Потёмкин получил винные откупа в Ярославской губернии и доходы от Императорского стеклянного завода в Петербурге. Но главной его финансовой операцией стала история с Таврическим дворцом и она заслуживает отдельного рассказа.
Дворец был построен по проекту архитектора Ивана Старова в 1783–1789 годах. Роскошное здание обошлось, по разным оценкам, в четыреста–шестьсот тысяч рублей. Потёмкин, однако, большую часть времени проводил на юге — воевал, строил флот, основывал города. Содержать пустующий петербургский дворец было накладно. И в 1790 году князь продал его государственной казне за четыреста шестьдесят тысяч рублей.
А затем произошло то, что в наше время назвали бы «схемой». После взятия Измаила в декабре 1790 года Екатерина решила наградить Потёмкина за военную кампанию. Чем? Тем самым дворцом, который он только что продал. Императрица вернула ему здание в качестве подарка. Фактически Потёмкин дважды получил деньги за один и тот же актив.
Расходы князя поражали воображение даже видавших виды современников. На стол он тратил восемьсот рублей в день — это больше, чем годовое жалованье армейского офицера. За четыре месяца пребывания в Петербурге перед последним отъездом на юг Потёмкин истратил на пиршества восемьсот пятьдесят тысяч рублей. Эту сумму потом, разумеется, возместила казна. Во время Русско-турецкой войны 1787–1791 годов расходы князя на личные нужды — музыкантов, одежду, галантерейные вещи, — взятые из военной казны «заимообразно», но безвозвратно, составили три с половиной миллиона рублей.
Но вот что любопытно. После смерти Потёмкина, когда подсчитали всё — дворцы, земли, алмазы, крепостных, картины, то оказалось, что долг составлял два миллиона шестьсот тысяч рублей. Только придворному банкиру Сутерланду он был должен семьсот тысяч. Часть долгов приняла на себя казна. Наследники — племянницы Браницкая и Литта — получили имение в десять тысяч душ и около миллиона двухсот тысяч рублей деньгами, плюс бриллианты. Остальное ушло на покрытие обязательств: Таврический дворец продали казне за девятьсот тридцать пять тысяч, триста одиннадцать картин — за сто семьдесят тысяч, Стеклянный завод — за двести пятьдесят тысяч.
И штрих, от которого холодно: в счёт долгов было продано около тысячи четырёхсот крепостных крестьян. На общую сумму шестьдесят тысяч рублей. Арифметика нехитрая: примерно сорок три рубля за человека.
Был ли Потёмкин расхитителем казны? Источники расходятся. В 1794 году в Германии вышел анонимный памфлет, изображавший его «князем тьмы». Писатель Сергей Глинка, напротив, утверждал, что Потёмкин не грабил народного достояния, в отличие от Меншикова и Бирона. Скорее всего, истина посередине: грань между «личным» и «государственным» в его случае была стёрта, но это была норма эпохи, а не исключение.
№ 2. Шереметев: богатейший помещик, который финансировал мечту
Если Потёмкин — это «олигарх при власти», то граф Николай Петрович Шереметев (1751–1809) — наследственное родовое богатство. Его состояние пришло не от монарших милостей, а от отца: около ста пятидесяти тысяч крепостных душ. К 1800 году имения Шереметева, разбросанные по всей европейской части империи, занимали восемьсот тысяч десятин — это больше восьмисот семидесяти тысяч гектаров. Населяли их двести тысяч крепостных.
Годовой доход составлял около шестисот тысяч рублей. Из них примерно шестьдесят процентов — оброк с крестьян, остальное — от продажи сельскохозяйственной продукции. По меркам эпохи — колоссальная сумма. Но и расходы были соответствующие.
Сохранилась подробная роспись бюджета за 1798 год, которую изучил историк Станюкович. Картина получается наглядная: тридцать пять процентов всех расходов — личные нужды графа (двести сорок тысяч рублей). Тридцать процентов — обслуживание долга. Тринадцать процентов — содержание дворовых людей: одежда, питание, лечение, жалованье. Одиннадцать процентов — расходы по дому. И девять процентов — благотворительность.
Обратите внимание: почти треть дохода уходила на проценты по кредитам. К 1798 году совокупный долг Шереметева составлял около двух миллионов рублей. Только на уплату процентов уходило двести тысяч в год — треть годового дохода. По всей видимости, столь тяжёлый долг был связан прежде всего с расходами на строительство театра в Останкине.
И вот здесь начинается та часть истории, ради которой Шереметев попал не только в финансовые рейтинги, но и в учебники по истории культуры.
Граф содержал один из лучших крепостных театров в России. До девяноста пяти актёров, оркестр из тридцати семи музыкантов. Актрисам и танцовщицам по традиции давали сценические фамилии по названиям драгоценных камней: Жемчугова, Яхонтова, Гранатова, Бирюзова, Изумрудова. Содержание актрис обходилось в год от пятидесяти трёх до ста тридцати одной тысячи рублей — в зависимости от сезона. Из Парижа для них выписывали помаду, пудру, страусовые перья, чулки и табак. Когда театр начал сворачиваться, актрисам, оставшимся «за штатом», Шереметев выдал приданое — от пяти до пятидесяти тысяч рублей каждой. Он закрывал свою мечту как систему — с дорогостоящими последствиями.
Среди этих актрис была Прасковья Ковалёва, дочь крепостного кузнеца, выступавшая под именем Жемчуговой. Обладала редким лирико-драматическим сопрано, играла на клавесине и арфе, говорила по-французски и по-итальянски. В 1787 году императрица Екатерина II, услышав её на сцене, была настолько поражена, что подарила крепостной актрисе бриллиантовый перстень.
Шереметев полюбил Жемчугову. И это была не интрижка барина с крепостной — граф, один из самых завидных женихов империи, отказывался от всех предлагаемых невест из знатнейших родов. В 1798 году он дал Прасковье и всей семье Ковалёвых вольную. А в ноябре 1801 года тайно обвенчался с ней в московской церкви Симеона Столпника. Чтобы хоть как-то объяснить свету этот немыслимый мезальянс, граф придумал легенду о происхождении Прасковьи из рода польских шляхтичей Ковалевских.
Прасковья умерла в феврале 1803 года, через двадцать дней после рождения сына. Ей было тридцать четыре.
Странноприимный дом — больницу и богадельню для неимущих — Шереметев задумал ещё в 1792 году: тогда же состоялась закладка здания. Но после брака с Прасковьей и её ранней смерти этот проект приобрёл для него личный, поминальный смысл. На строительство ушло около восьмисот тридцати тысяч рублей. Ежегодное содержание обходилось в сорок тысяч. Двери дом открыл уже после смерти самого Шереметева — в 1810 году. Первый параграф устава гласил: оказывать помощь бедным и убогим, не спрашивая роду и племени. Это здание стоит до сих пор. Сегодня оно известно как НИИ скорой помощи имени Склифосовского.
Вот и думайте: человек, который держал в крепостном рабстве двести тысяч человек, — и он же строил для бедных бесплатную больницу, которая работает уже больше двухсот лет. Жил в долг и при этом приплачивал крестьянам, чтобы те отпускали детей в школу. Благотворительность и рабовладение в одной бухгалтерской книге. XVIII век не любит простых оценок.
№ 3. Воронцовы: семейное дело с двойным дном
Третья позиция — семейная. Братья Александр Романович (1741–1805) и Семён Романович (1744–1832) Воронцовы распоряжались общим, неразделённым наследством. К 1793 году в совместной собственности у них было более тринадцати с половиной тысяч крестьянских душ. Доходы от имений — около сорока пяти тысяч рублей, это больше половины всех поступлений. Остальное — должностное жалованье (Александр заведовал Коммерц-коллегией, Семён служил послом в Лондоне) и проценты с банковского капитала.
Состояние по меркам первых двух номеров — скромное. Но история Воронцовых интересна другим.
Начнём с отца — Романа Илларионовича Воронцова (1717–1783). Генерал-аншеф, сенатор, первый владимирский, пензенский и тамбовский генерал-губернатор. И обладатель одного из самых знаменитых прозвищ XVIII века: «Роман — большой карман».
Откуда прозвище — вопрос спорный. Историк князь Щербатов, современник Воронцова, прямо писал о систематическом мздоимстве: дескать, довёл вверенные губернии до крайнего разорения. Мемуарист Болотов эту версию поддерживал. Есть даже анекдот: однажды Екатерина прислала Воронцову на именины подарок — большой кошелёк. Намёк был настолько прозрачен, что граф, по свидетельствам современников, после этого тяжело заболел и вскоре умер.
Однако есть и другая сторона. После смерти Романа Воронцова была проведена ревизия Владимирской губернии. И Сенат его оправдал. Пётр Васильевич Завадовский писал Александру Воронцову: мол, решено «оправдать невинность покойного графа, а бездельники предаются суду». Кроме того, Воронцов активно работал в Вольном экономическом обществе и настойчиво предлагал помещикам создавать запасы зерна на случай неурожая. Так что «большой карман» мог означать не жадность, а запасливость.
Версия красивая, но давайте честно: документально ни одна из них не доказана окончательно.
А вот что документально подтверждено — это совместные расходы братьев. В 1790 году они потратили более восьмидесяти пяти тысяч рублей. Среди статей: тысяча рублей — подарок сестре Елизавете Романовне Полянской. Более тысячи — на покупку книг. Библиотека Воронцовых была второй по величине в Петербурге — после императорской. Восемь тысяч рублей ушло на строительство в имении Мурино, в частности на церковь с колокольней.
И ещё одна статья расходов — необычная. Александр Воронцов на протяжении многих лет поддерживал Александра Николаевича Радищева, автора «Путешествия из Петербурга в Москву», арестованного и сосланного за эту книгу. Две тысячи двести рублей — в год ареста. Тысяча рублей — будущей жене писателя. Помощь семье — в течение всех лет ссылки. Хлопоты о самом Радищеве перед властями. Их связывало не только знакомство по Коммерц-коллегии, но и общее масонство — оба принадлежали к ложе «Урания».
На фоне Потёмкина и Шереметева Воронцовы выглядят почти аскетами. Их совокупные годовые расходы — это меньше одной шестой того, что тратил один Шереметев. Но именно их случай лучше всего показывает, как работало «тихое» богатство — не фаворитское, не показное, а семейное, клановое, построенное на должностях, связях и репутации.
№ 4. Голицыны: когда жена приносит в приданое заводы
Князья Голицыны — один из древнейших родов России. К середине XVIII века двадцать два представителя семьи владели не менее чем девяноста пятью селениями, преимущественно в Подмосковье. По меркам аристократии — крепко, солидно, но не более того.
Всё изменилось в 1757 году — благодаря одной свадьбе.
Князь Михаил Михайлович Голицын женился на Анне Александровне Строгановой, дочери барона Александра Григорьевича Строганова. Брак принёс не просто приданое — он принёс целую промышленную империю: вотчинные земли на Каме, в Прикамье, где располагались соледобывающие, а затем и горнодобывающие заводы. В 1750–1760-х годах в устье реки Пашии были открыты рудники; пятьдесят восемь из них отошли к Анне Александровне. К голицынским вотчинам было приписано более тринадцати тысяч крестьянских душ.
В 1782 году Голицыны подали прошение о постройке нового чугуноплавильного завода. Три доменные печи Архангело-Пашийского завода с воздуходувными машинами обошлись в семнадцать тысяч двести рублей. Всё заводское оборудование в совокупности оценивалось в двести тысяч рублей серебром.
Это был принципиально другой тип богатства — не пожалованное, не фаворитское, а промышленное. Пусть и полученное через удачный брак.
Но и Голицыны умели тратить красиво, и не только на себя.
Голицынская больница возникла по завещанию князя Дмитрия Михайловича Голицына (1721–1793) — дипломата, более тридцати лет представлявшего Россию при дворе Габсбургов в Вене. Детей у него не было. Перед смертью он завещал восемьсот пятьдесят тысяч рублей, доходы с двух вотчин и свою картинную коллекцию на устройство в Москве «учреждения Богу угодного и людям полезного». Исполнением воли занимался его двоюродный брат Александр Михайлович Голицын: именно он следил за строительством, а позднее передал больнице и собственное собрание живописи — так при больнице появилась галерея в четыреста семьдесят семь картин, размещённая в специальном каменном здании за сорок восемь тысяч рублей. Это была первая общедоступная картинная галерея в Москве.
Больница открылась 22 июля 1802 года — третья в Москве и первая, построенная целиком на частные средства. Принцип был записан чётко: лечить «бедных и неимущих обоего пола», включая иностранцев и духовенство, но исключая тех, кто «достаток имеет».
Сегодня Голицынская больница — это часть комплекса Первой Градской больницы имени Пирогова.
А ещё среди Голицыных была княгиня Наталья Петровна Голицына, владелица усадьбы Городня в Калужской области. Ей было под девяносто, когда Пушкин вывел её, по общему мнению, прототипом «пиковой дамы». Но это, пожалуй, уже тема для отдельного разговора.
В усадьбе Архангельское, перешедшей к Голицыным, хранилась библиотека в шкафах красного дерева — к середине 1760-х годов она насчитывала три с половиной тысячи томов. Плюс минералогическая и оружейная коллекции. Начало собранию было положено ещё в XVII веке — и росло оно не за счёт монарших милостей, а за счёт систематического коллекционирования из поколения в поколение.
№ 5. Романовы: когда личный кошелёк неотличим от казны
Замыкают наш рейтинг те, кого обычно в рейтинги не включают, — сами правители. Но справедливо включить в свой список Елизавету Петровну и Екатерину II. Потому что у императриц были именно личные деньги, отдельные от государственного бюджета. Теоретически.
Ещё Пётр I в 1704 году создал Кабинет Его Величества — что-то вроде личного расчётного счёта монарха. Поначалу «кабинетные деньги» пополнялись из «подносных» сумм — по сути, подарков от губернаторов и архиереев, и из жалованья. Сам Пётр получал зарплату как офицер Преображенского полка.
При Елизавете Петровне (правила в 1741–1761 годах) система изменилась. Подносные деньги иссякли, зато появился стабильный источник — соляной сбор. Вся прибыль от него шла прямо в кабинетную сумму. В 1742–1749 годах чистый доход от соли колебался от семисот шестидесяти до восьмисот шестнадцати тысяч рублей в год. После установления единой цены на соль в 1750 году кабинетная сумма выросла до полутора миллионов.
Плюс жалованье: Елизавета числилась полковником четырёх гвардейских полков. По Семёновскому полку, например, ей причиталось восемьсот пятьдесят восемь рублей двадцать копеек за треть года. За все четыре полка — около десяти тысяч в год. Не густо, но и не пусто.
На что уходили деньги? Содержание итальянской оперной труппы — двадцать пять с половиной тысяч рублей. Французские комедианты — двадцать тысяч. Жалованье архитектору Растрелли — тысяча пятьсот. Живописцу Грооту — тысяча шестьсот сорок четыре. Камердинеру Козьме Спиридонову — сто рублей. Брадобрею Изоту Красному — двести. Пособия и пенсии придворным. Образование за границей. Содержание шпалерной мануфактуры — восемь тысяч из личных средств.
И, отдельная строка: из кабинетных денег Елизаветы выплачивалось содержание великой княгине Екатерине Алексеевне — будущей Екатерине II. Тридцать тысяч рублей в год.
А вот теперь — деталь, которая стоит всего рейтинга. Из этих тридцати тысяч будущая великая императрица ежегодно проигрывала в карты до семнадцати тысяч. Больше половины.
Когда Екатерина сама пришла к власти, масштаб расходов изменился радикально. Только в первый год правления она раздала наград на восемьсот двадцать четыре тысячи пятьсот рублей и пенсий — на двадцать пять с половиной тысяч. С 1789 года ежегодные кабинетные расходы составляли около одного миллиона семисот тысяч рублей.
Но самой тяжёлой статьёй стали фавориты. Выплаты братьям Орловым за двадцать один год — с 1762 по 1783-й — составили около семнадцати миллионов рублей. Чтобы покрыть такие траты, императрице приходилось буквально «запускать руку» в активы Ассигнационного банка. В мае 1783 года она распорядилась выдать из него миллион рублей «для нужд Кабинета», обещая погасить долг в течение пяти лет. Но аппетиты росли: к концу того же года её долг банку составил четыре миллиона.
Справедливости ради: кабинетные деньги шли не только на роскошь. Екатерина и цесаревич Павел из личных средств ежегодно жертвовали Московскому и Петербургскому воспитательным домам — приютам для подкидышей и сирот. За годы её правления совокупный вклад составил около двух миллионов рублей. Картина не становится «доброй», но делается точнее.
И вот финал: после смерти Екатерины в ноябре 1796 года невестка, императрица Мария Фёдоровна, затребовала отчёт по кабинетной сумме. Что нашлось? Золотой монетой — тридцать пять тысяч пятьсот шестьдесят пять рублей. Серебряной — пять тысяч восемьсот тридцать один рубль. Ассигнациями — двести семь тысяч девятьсот тридцать рублей.
Итого — меньше двухсот пятидесяти тысяч наличными. Самая могущественная женщина Европы оставила в кассе сумму, на которую Потёмкин мог бы устроить один хороший ужин.
Миллионеры без миллионов
Итак, мы прошли весь список — от фаворита, обвешанного бриллиантами, до самой императрицы. И везде — одна и та же картина: огромные доходы, ещё более огромные расходы, долги.
Что из этого следует?
Три вещи, если подумать.
Первое. Богатство в России XVIII века не было «собственностью» в привычном нам смысле. Оно было потоком, который шёл от государя через приближённого и обратно. Именно отсюда парадокс, когда владелец пятидесятимиллионного имения умирает должником. Деньги не накапливались — они протекали.
Второе. «Расточительность» была не личным пороком, а системной необходимостью. Чтобы оставаться в этом потоке, нужно было тратить. Камзол за двести тысяч — не блажь и не безумие, а визитная карточка. Бал на три тысячи гостей — не развлечение, а политическая акция. Перестать тратить — значит выпасть из системы.
Третье и самое неожиданное. Пережило всё: и богатства, и долги, и дворцы, и бриллианты — только то, что было отдано. Странноприимный дом Шереметева работает до сих пор, уже больше двухсот лет, — как НИИ Склифосовского. Голицынская больница — как Первая Градская. Библиотеки рассеялись по музейным фондам. Картины висят в Эрмитаже. Театр в Останкине — музей.
Камзол за двести тысяч не сохранился.
Если бы журнал Forbes существовал в XVIII веке и решил составить рейтинг, пришлось бы сделать сноску мелким шрифтом: «Все суммы указаны без учёта долгов, заложенных имений и имущества, которое может быть отобрано по первому указу государя».
А вы бы хотели оказаться в таком списке?
Если я где-то ошибся — поправляйте, только с источником: так интереснее.
