Часть 11. Глава 55
Ее истошный вопль был слышен еще на подъезде к хирургическому корпусу. Он походил на обычный крик боли, к которому здесь, в прифронтовом госпитале, давно привыкли. В этом звуке не было ни ярости боя, ни обреченности ампутации. Это был первобытный, животный вой существа, зажатого в тиски между жизнью и смертью; вой, от которого у видавших виды медработников холодело под ложечкой.
Машина, видавший виды «УАЗик» с красным крестом на борту и антидроновой решёткой на крыше, подкатила прямо к крыльцу приемного отделения, взвизгнув тормозами. Из кабины выскочил тучный фельдшер в ватнике, лицо его блестело от пота, несмотря на промозглый мартовский ветер.
– Мужики, помогите! – заорал он, распахивая заднюю дверцу. – Роды у бабы, прямо в селе начались, а разродиться не может! Час уже мучается, сил нет!
Двое санитаров споро вытащили носилки, помогли роженице выбраться из салона, уложили и понесли. Женщина извивалась, вцепившись побелевшими пальцами в собственный чудовищно раздутый живот. Ей было лет двадцать пять, не больше, светлые волосы прилипли ко лбу, а огромные серые глаза полны такой боли и ужаса, что, казалось, смотрят в самую бездну.
– Тише, тише, милая, сейчас, – причитала старшая медсестра Галина Николаевна Петракова, пытаясь взять пациентку за руку, но та сжимала ладонь в кулак и била им по бортику носилок в такт новой волне схватки.
– Не могу-у-у! – выла она. – Он не идет! Там что-то не так! Что-то мешает! Помогите!
В приемном покое моментально возникла суета. Петракова, обладающая железной выдержкой и сорокалетним стажем, быстро оценила обстановку. Женщина находилась на грани истощения. Потуги были, но не приносили положительного результата.
– В операционную! Быстро! – скомандовала она. – И бегом ищите хирурга! Светлова еще в операционной? Соболев занят, Прошина? Да что ж такое… А Бушмарин? Бушмарин где?
– Лавр Анатольевич у себя, отдыхает после смены, – ответил молоденький санитар. – Сказал не будить до ночи, он сутки работал без перерывов почти.
– Ничего не поделаешь, ситуация из ряда вон! У нас роженица умирает! Значит так, боец, ноги в руки и бегом будить Бушмарина. Как хочешь, но приведи его сюда. Во что бы то ни стало! И ничего ему не говори!
Санитар сорвался с места.
В жилом модуле было тихо. Лавр Анатольевич лежал на постели, закинув руки за голову. Он не спал. Не потому что не хотел. Просто сон не шел после той пятичасовой операции, когда осколок мины пропорол брюшную полость лейтенанту спецназа. Хирург сшивал внутренности буквально по миллиметру, и сейчас перед глазами все еще стояла синеватая бледность кожи сильного молодого мужчины, который очень хотел жить.
Бушмарин устал, как может человек, который каждую секунду держит в руках чужую жизнь, зная, что цена ошибки – смерть. Хотелось провалиться в глубину сна и остаться там на несколько часов. Он решил, что пора прибегнуть к крайней мере. То есть начать мысленно считать воображаемых овечек. Этот способ Лавру Анатольевичу, как ни странно, всегда помогал. Еще ни разу не бывало такого, чтобы счет добрался до сотни. Примерно на девятом десятке максимум мозг погружался в состояние абсолютного покоя.
Стук в дверь был настойчивым, даже наглым.
– Лавр Анатольевич! Товарищ капитан! Вас срочно вызывают в хирургический корпус! – голос санитара пробивался сквозь тонкую дверь.
Бушмарин не шелохнулся. «Вызывают», – подумал он с неожиданным раздражением. Словно тяжелая, ржавая дверь внутри него самого захлопнулась с лязгом. Только не это. Даже часа не прошло, как он вернулся в комнату, принял душ и улёгся.
– Товарищ капитан! Галина Николаевна велела! Никого больше нет! – голос не унимался.
Лавр Анатольевич медленно сел на койке. Высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и глубокими складками у рта, которые появлялись от вечной усталости и, как говорили некоторые, от тяжелого характера. Он расправил усы, подошел к двери и раскрыл ее.
– В чем дело? – спросил сухо, глядя в глаза запыхавшегося санитара и пытаясь понять, на самом ли деле всё так плохо, или Петракова решила перестраховаться.
– Приказано как можно скорее, чтобы вы, товарищ капитан… – забормотал посыльный.
Бушмарин прервал его взмахов руки и молча зашагал по коридору. Шаги его были четкими, чеканными, каблуки начищенных ботинок гулко стучали по полу. Врач в нем уже включился в работу, мозг холодно анализировал предстоящее: тяжёлое проникающее ранение, скорее всего с обильной кровопотерей. Но где-то глубже, в самой потаенной части души, которую он прятал даже от себя самого, поднималась ледяная волна протеста. Потому что есть предел силам человеческим. И он не робот, чтобы пахать сутками напролёт.
В хирургическом корпусе он дошёл до раздевалки, быстро сменил обувь, надел медицинский халат.
– Лавр Анатольевич, сюда! – в коридоре ему сделала знак рукой одна из медсестер.
Бушмарин дошел до второй операционной, раскрыл двери. И тут он увидел её… На каталке лежала роженица. Ее лицо, искаженное мукой, было покрыто крупными каплями пота. Светлые влажные волосы, разметавшиеся по подушке, большой, нелепый, чудовищно огромный живот, который она судорожно обхватила руками, будто боялась, что он взорвется.
Бушмарин замер, словно наткнулся на невидимую стену. Желваки на его скулах заходили ходуном. Глаза, серо-стальные, уставились на роженицу немигающим, тяжелым взглядом. Он смотрел на нее так, словно перед ним был не пациент, а призрак из прошлого, явившийся предъявить неоплаченный счет.
Галина Николаевна, почувствовав неладное, продлила к нему.
– Лавр Анатольевич, слава Богу! – выдохнула она. – С вами все в порядке? Смотрите, какая беда, уже больше часа мучается, головка идет, а дальше стопор какой-то. Видно, что крупный плод, но не только...
Женщина на каталке, услышав слова о враче, вдруг приподняла голову. Ее полубезумный, затуманенный болью взгляд нашел фигуру Бушмарина, застывшую в дверях. В этом взгляде мелькнула надежда.
– Доктор... – прохрипела она. – Помогите... Сделайте что-нибудь...
Гусар медленно перевел взгляд с живота роженицы на ее лицо. Встретился с ней глазами. И в этом его взгляде не было ни сочувствия, ни профессионального интереса. Только ледяная, непробиваемая стена.
– Лавр Анатольевич? – Петракова шагнула к нему ещё чуть, начиная тревожиться не на шутку. – Что с вами?
– Я этим пациентом заниматься не буду, – отчеканил он. Голос его был глухим и твердым, как удар лопатой по мерзлой земле.
Стало тихо. Было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание роженицы. Она смотрела на хирурга, не веря своим ушам. Надежда в ее глазах сменилась сначала непониманием, а потом дикой, животной яростью.
– Что значит не будете? – закричала она, пытаясь приподняться на локтях. Голос ее сорвался на визг. – Вы что, не врач? Вы не видите, я умираю! Кто вы такой, чтобы отказываться?! Помогите же мне!
Вместо ответа Бушмарин медленно развернулся на каблуках и, демонстративно сунув руки в карманы халата, пошел к выходу. Он двигался с той же механической четкостью, с какой солдаты на параде ходят по плацу, но там это хотя бы оправдано, а сейчас в движениях доктора было что-то пугающее, нечеловеческое.
– Лавр Анатольевич! – закричала ему вслед Петракова. – Куда вы? Опомнитесь! Вернитесь!
Он не обернулся. Ни слова не сказал. Фигура его скрылась за дверью, оставив после себя гулкую пустоту и нарастающий, истошный вой женщины.
– А-а-а-а! Больно-о-о!
Петракова, закусив губу, метнулась прочь из операционной. Времени не было. Она побежала по коридору, слыша, как за спиной медсёстры пытаются успокоить роженицу.
***
Эльвира Николаевна собиралась заполнять карту пациента, когда в ординаторскую влетела запыхавшаяся Петракова. Только что они с бригадой закончили штопать штурмовика – пуля прошла навылет, но задела мышцу плеча, повредила кость и сухожилия, пришлось повозиться. Светлова устало потерла переносицу.
– Галина Николаевна, дайте пять минут, – попросила она. – В себя приду.
– Некогда! – выпалила Петракова. – Роженица поступила, привезли из Перворецкого. Во второй операционной! Роды патологические, крупный плод, головка уже в малом тазу, а дальше не идет. Часа два мучается, силы на нуле!
– А другие хирурги где? – Светлова уже вставала, застёгивая халат. – Соболева звали? Прошину? Она же у нас по акушерским делам…
– Салолов в третьей операционной с ранением брюшной полости, ему полковника привезли. Прошина в первой, там травматическая ампутация кисти. Бушмарина позвали… – Петракова запнулась.
– Что Бушмарин? – Эльвира насторожилась. Лавр Анатольевич был хирургом от бога, пусть и с тяжелым, невыносимым порой характером. Но от работы он никогда не бегал.
– Был Бушмарин. Пришел, посмотрел на роженицу и сказал: «Я этим пациентом не буду заниматься». Развернулся и ушел.
Светлова медленно подняла брови, лицо ее выражало крайнюю степень недоумения.
– В каком смысле ушел? – переспросила она, не веря своим ушам. – Он объяснил почему?
– Нет. Просто отказался и ушел, – голос Петраковой дрогнул. – Эля, у нее сердце может не выдержать, давление скачет. Там что-то серьезное, я нутром чую.
Светлова выдохнула, отбрасывая лишние мысли. Потом будет разбираться с Бушмариным. Сейчас на кону – две жизни, минимум.
– Пойдемте, – коротко бросила она, застегивая свежий халат.
***
Во второй операционной царил хаос. Женщина билась на столе, куда её переложили в ожидании, медсёстры еле удерживали несчастную за плечи. Увидев новую фигуру в дверях – женскую, маленькую, но стремительную, – она закричала с новой силой, но в этом крике уже слышались не только боль, но и мольба.
– Не уходите! Не уходите только!
– Я здесь, я здесь, – твердо сказала Светлова, подходя. Она успокаивающе положила ладонь на плечо женщины. – Меня зовут Эльвира Николаевна, я хирург. Мы сейчас все сделаем. Как вас зовут?
– Аня... Аня Буркова... – прошептала женщина, хватая ртом воздух. – Доктор, там... там что-то не так... Я чувствую... Он не идет...
– Давай посмотрим, Аня. Потерпи.
Светлова действовала быстро и четко. Пальпация живота подтвердила опасения Петраковой: матка была напряжена, плод крупный. Но что-то еще... Она попросила ассистента приподнять женщину, чтобы провести дополнительное УЗИ-исследование. То, что она заметила, заставило ее внутренне похолодеть.
Головка плода была в полости малого таза, вставлена правильно, но продвижению мешало нечто, лежащее рядом. Что-то плотное, округлое, пульсирующее. Еще одна головка.
– Господи, – выдохнула Светлова. – Галина Николаевна, срочно готовимся к кесареву сечению.
– Двойня? – ахнула Петракова.
– Хуже. Они не просто двойня. Они сцепились. Это коллизия близнецов, какая-то редкая форма. Похоже на сцепление подбородками или... Черт, некогда гадать. Вижу, что головка одной и головка второй находятся в полости таза одновременно, блокируя друг друга. Самостоятельные роды невозможны, это верная смерть для всех. Быстро!
Анна, услышав слово «кесарево», вцепилась в руку Светловой.
– Они живые? Доктор, они живые?
– Живые, Аня. Но им нужно помочь выбраться. Доверься мне.
Диагноз, который поставила Светлова, формулировался как «коллизия (сцепление) близнецов». В акушерской практике это одна из самых опасных и редких патологий, возникающая при тазовом предлежании первого плода и головном – второго, либо при других аномалиях положения. В данном случае, при попытке естественных родов, головки малышей встретились и «заклинили» друг друга в узком месте таза, образовав непроходимый блок. Естественные роды в такой ситуации означали гипоксию (удушье) для обоих детей и разрыв матки для матери.
В операционной Светлова работала, как заведенная. Адреналин выжег всю усталость. Разрез за разрезом, послойно. Обнажилась матка. Еще одно точное движение скальпелем, и она погрузила руки внутрь. Первой извлекла девочку. Крошечное, сморщенное тельце синюшного оттенка. Малышка не дышала. Светлова, на ходу передавая её Петраковой, начала доставать вторую. Та прежде оказалась втиснута головкой под подбородок первой.
Через минуту, показавшуюся вечностью, в операционной раздался сначала робкий, а потом все более уверенный, требовательный крик. За ним – второй, чуть тоньше, но такой же отчаянный.
– Живы... – выдохнула Петракова. – Восемь по Апгар.
Светлова, зашивая матку, чувствовала, как дрожат руки. Она взглянула на операционную медсестру, которая взвешивала малышек. Две девочки. Два абсолютно здоровых, орущих комочка.
– Поздравляю, Аня, – тихо сказала она женщине, находящейся под наркозом. – У тебя две дочки.
***
Слух о том, что капитан Бушмарин отказался оперировать роженицу, разнесся по госпиталю со скоростью пожара в степи. Шептались в коридорах, переглядывались в столовой, обсуждали в ординаторских. Версии выдвигались одна фантастичнее другой.
– Говорят, он просто испугался. Акушерство – дело тонкое, не мужское это.
– Да какой испугался! Он такие ранения латает, что мужики смотреть боятся. Тут другое. Может, баба эта ему кого-то напомнила? Невесту там бывшую?
– А может, он вообще женщин не переносит? Я слышала, он с ними и разговаривает сквозь зубы.
– Да бросьте, говорят, у него принцип. Он с женщинами-пациентами не работает. И всё тут.
Петракова молчала, насупившись. Она своими глазами видела этот ледяной, немигающий взгляд Бушмарина и поняла одно: это не принцип. Внутри какая-то старая, незаживающая рана, которая вскрылась в тот самый момент, когда он увидел Анну.
Новость, естественно, дошла до начальника госпиталя, полковника медицинской службы Олега Ивановича Романцова. Тот, выслушав доклад, побагровел так, что стал похож на переспелый помидор. Вызвать! Немедленно!
Бушмарин вошел в кабинет руководства с видом человека, которого пригласили на бессмысленную и ненужную процедуру. Остановился у стола, глядя прямо перед собой, в стену над головой Романцова. Видимо, для того, чтобы не встречаться с ним взглядом, потому как в глазах гусара отчётливо виднелась скука.
Полковник минуту сверлил его взглядом, потом не выдержал.
– Садитесь, капитан.
– Благодарю, Ваше превосходительство. Я постою.
– Черт с тобой, стой, – проворчал шёпотом Романцов и откинулся на спинку кресла. Голос его звенел от сдерживаемого гнева. – До меня дошли сведения, что вы, Лавр Анатольевич, отказались от оказания помощи пациентке. Роженице. В то время, когда другие врачи были заняты. Вы хоть понимаете, что это такое? Прифронтовой госпиталь – это воинская часть, разумеется. Но мы врачи! Наш долг – помогать всем: и военным, и гражданским, и своим, и чужим! Село Перворецкое у нас на особом счету, мы оттуда раненых мирных жителей принимаем, детей лечим. А вы что себе позволяете? У вас принципы, видите ли, выше клятвы Гиппократа?
Бушмарин молчал, только желваки на скулах вновь заходили ходуном.
– Я вас спрашиваю! – рявкнул Романцов, бахнув кулаком по столу так, что подпрыгнул телефон. – Почему вы отказались помогать роженице?!
– Потому что я с женщинами не работаю, – отчеканил Бушмарин, глядя по-прежнему поверх головы полковника. Голос его был ровным, почти безжизненным.
Олег Анатольевич. опешил. Он ожидал чего угодно: оправданий, ссылок на усталость, даже грубости. Но такого... такого абсурда.
– Это простите, как так? – медленно переспросил он, наклоняясь вперед. – Что еще за такая избирательная медицина по гендерному признаку?
– Такова моя принципиальная позиция, господин полковник, – отчеканил Бушмарин, словно зачитывал устав.
– Лавр Анатольевич, – голос Романцова вдруг стал тихим и вкрадчивым, что было страшнее любого крика. – А у вас с головой, простите, все в порядке? Может быть, вам нужен отдых? Путёвка в санаторий? Или консультация... специалиста?
– Если вы хотите задеть мою офицерскую честь, Ваше превосходительство, – ледяным тоном перебил его Бушмарин, и в его глазах впервые мелькнуло что-то живое – опасный, колючий блеск, – то настоятельно прошу вас этого не делать. В противном случае буду вынужден прибегнуть к мерам...
– К каким еще мерам?! – взорвался Романцов, вскакивая из-за стола. Лицо его налилось кровью. – Да это я сейчас прибегну к мерам, капитан, чтобы у вас в мозгах прояснение случилось! Я вас под трибунал отдам за неисполнение служебных обязанностей, за трусость, в конце концов!
– Я еще раз прошу вас, весьма настоятельно, – стальным, звенящим от напряжения голосом произнес Бушмарин, – не разговаривать со мной, господин полковник, в таком тоне.
Романцов не выдержал. Кулак с грохотом обрушился на стол, опрокинув стакан с карандашами.
– Вон! – заорал он так, что, казалось, задрожали стены. – Чтобы через час положил мне на стол рапорт с объяснительной! И не дай бог, если с пациенткой или с детьми что-то случится! Я из вас, Бушмарин, спесь вытрясу!
Гусар, не меняясь в лице, четко развернулся через левое плечо и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре он остановился на секунду, провел ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину, и медленно побрел к себе. В ушах все еще стоял тот самый крик. Не крик полковника. А другой. Женский. Полный боли и ужаса, крик, который он слышал много лет назад и который, как ему казалось, навсегда похоронил в самом себе.
Вернее, думал, что похоронил. Но сегодня, увидев эту женщину с огромным животом и светлыми волосами, понял: могила пуста. Призрак вернулся. И требовать ответа будет не только с полковника Романцова.