Часть 11. Глава 54
Когда «УАЗик», который Светлана Берёзка мысленно уже окрестила «воронком», хоть он вовсе таковым и не являлся, затормозила во внутреннем дворе отделения № 3, у неё было такое чувство, будто ее выволокли из привычного мира и зашвырнули в параллельную вселенную.
Здесь всё было другим и надо всем доминировал один свет: серые стены, такие же лица людей в форме, которые мелькали за грязными зарешеченными стеклами машины. Она думала, что дальше общаться с ней будет тот самый коренастый старший лейтенант полиции, что привез её сюда. Тот, который молча, но крепко держал за локоть, когда сажал в машину, чье лицо выражало лишь казенную скуку и легкую брезгливость к очередной «сидельнице». Для медсестры он символизировал часть неповоротливой правоохранительной системы, которая позволила в свое время Семену Берёзке сбежать из мест не столь отдаленных, вернуться в Петербург и снова стать частью банды уголовников. А еще этот офицер стал частью того кошмара, что начался сегодня утром, когда её пришли задерживать по подозрению в том, чего она не совершала.
Старлей лишь довел задержанную до двери допросной. Завёл внутрь, там снял с одного её запястья половину наручников и с лязгом пристегнул к массивному, приваренному к столу кольцу. Не сказав больше ни слова, даже не взглянув на нее, офицер вышел, и тяжелая дверь закрылась за ним. Потом щёлкнул замок.
Светлана осталась одна. Она глубоко вздохнула и осмотрелась. Комната напоминала бетонную коробку. Стены, выкрашенные когда-то темно-серой краской, теперь казались еще мрачнее из-за толстого слоя скопившейся в углах пыли. Краска кое-где пузырилась и отслаивалась, обнажая пятна старой штукатурки. Под потолком, в пыльном пластиковом коробе, не мигая, горела длинная лампа, заливая все мертвенным, белым светом. Он был настолько ровным и всепроникающим, что не оставлял теней, и от этого комната казалась плоской, нереальной.
В американских фильмах, которые когда-то смотрела Светлана, в таких комнатах всегда было большое зеркало. Светлана покосилась на стену напротив – ничего. Просто плоская поверхность, чуть более облупившаяся, с разводами, похожими на старую карту неизвестной местности. Зато здесь, в отличие от иностранных кинокартин, имелось окно. Небольшое, прямоугольное, забранное толстой решеткой. Она была основательная, вмурованная. Сама рама была наглухо закрыта, и даже не пыталось пропускать свежий воздух – судя по застывшей атмосфере в комнате, его не открывали никогда, со дня постройки здания, а всё проветривание осуществлялось из вентиляционной решётки под потолком. Сквозь пыльное стекло пробивался тусклый свет, но он был настолько слабым, что не мог соперничать с лампой.
«Какой сегодня день? – вдруг с ужасом подумала Берёзка, пытаясь сориентироваться во времени. – Вторник? Среда? Уже обед? Надеюсь, Володарский приехал к Артуру и помог ему пообедать, иначе так и будет одними бутербродами питаться, пока хлеб с колбасой не кончатся». Светлана очень рассчитывала, что администратор Достоевский передал её просьбу завотделением, и что Борис, бросив все дела, поехал к ней домой. «Только бы Артур не оставался долго один…» – умоляла она небеса.
Взяв себя в руки, Берёзка несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула, чтобы не поддаваться паническим настроениям. «В конце концов, чего я так распсиховалась? – спросила она саму себя. – Я же ничего плохого никому не сделала! Я заложницей вместе с сыном была почти двое суток!»
Она попыталась устроиться поудобнее на жестком, холодном металлическом стуле, но цепь не давала даже толком откинуться назад, натягивая руку, если делала неловкое движение. Пришлось сидеть сгорбившись, положив ладони на стол и сцепив пальцы в замок. Левая была свободна, и она нервно теребила край своей куртки. Березка подумала, что сейчас все что угодно, отдала бы за один телефонный звонок. Она пообщалась бы с сыном и попробовал его успокоить, сказав, что все будет хорошо, и мама скоро вернется. Хотя понимала, что, по большому счету, такие утешения нужны прежде всего ей самой, чтобы не потерять надежду на хороший исход дела.
В углу, прямо над дверным проемом, медсестра заметила маленький красный огонек. Объектив камеры видеонаблюдения. Он был похож на глаз хищника, затаившегося в норе – немигающий, внимательный, всевидящий. Красный диод горел ровно, без мигания, означая, что изображение транслируется куда-то, и кто-то – дежурный, оперативник, следователь – сейчас смотрит на нее, изучает, оценивает.
Светлана заставила себя несколько секунд не отводить взгляд от этого красного глаза, но внутри всё оборвалось, провалилось куда-то в ледяную пустоту. Конечно. Её сюда привезли не просто так. Для полиции она не свидетель, не жертва, которую нужно выслушать и пожалеть, а потом отпустить. Она – объект. Подозреваемая. Фигурантка дела. За ней наблюдают, ждут, когда начнет нервничать, плакать, метаться, когда сломается и выдаст себя.
Время в этой комнате текло иначе. Оно не шло, а тягуче ползло, как смола по стволу сосны. Светлана пыталась считать про себя секунды, но постоянно сбивалась, мысли прыгали с Артура на Бориса и обратно. Минуты складывались в бесконечность. Ей казалось, что прошла уже вечность, когда за дверью наконец-то лязгнул замок. Звук был грубым, механическим, он разорвал тишину. Дверь отворилась, и в допросную вошла женщина.
Светлана сразу отметила, что её возраст приближался к пятидесяти. Худое, словно выточенное из дерева лицо с острыми скулами и глубокими носогубными складками. Оно сразу показалось Берёзке неприятным, даже отталкивающим. Тонкие, почти бескровные губы были плотно сжаты, на переносице залегла глубокая вертикальная морщина, а вокруг рта застыло кислое, брезгливое выражение. Казалось, она только что попробовала что-то несвежее и теперь подозревает в этом весь мир, и особенно – сидящую перед ней женщину.
Одета незнакомка была в форму офицера, которая отличалась от полицейской. На погонах Светлана заметила по четыре маленькие звездочки. Капитан. Женщина не спеша, вальяжно даже, прошла к столу. Села напротив Светланы, не спеша положив перед собой слева толстую папку, справа – пустой, девственно чистый лист бумаги и самую обычную синюю авторучку. С полминуты примерно она молча, не скрываясь, разглядывала задержанную. Ее глаза, светлые, почти бесцветные, и колючие, как ледяные иголки, скользили по лицу Светланы, по её немного растрепанным волосам, по расстегнутой куртке и свитеру под ним, по прикованной к столу руке. В этом взгляде не было ни капли участия, ни тени человеческого сочувствия – только холодное, расчетливое профессиональное любопытство опытного сапера, изучающего незнакомый механизм, который может взорваться в любую минуту, а потому его необходимо обезвредить.
Наконец, словно проведя первичный осмотр, женщина раскрыла принесенную с собой папку-скоросшиватель. Бегло, почти не задерживаясь, взглянула на какие-то бумаги, лежащие внутри, и подняла глаза на Светлану. Голос у нее оказался под стать внешности – низкий, ровный, безэмоциональный. В нем не было ни тепла, ни угрозы, только бесконечная, казенная усталость и равнодушие.
– Здравствуйте, Светлана Петровна. Меня зовут Алла Александровна Яровая. Я капитан юстиции, Главное управление СК по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Расследую дело о нападении на банк. – Расскажите, пожалуйста, с самого начала, как всё произошло.
Это «пожалуйста» прозвучало настолько механически, что Светлана восприняла его как издевательство. Но она обрадовалась возможности говорить. Говорить значило объяснить, а объяснить – значит доказать, что она не та, за кого ее принимают. Говорить значило прорвать эту стену ледяного молчания.
В течение последующих сорока минут Светлана говорила. Сначала сбивчиво, проглатывая слова и окончания, но потом, заметив, что говорит не как свидетель, а как нашкодившая девочка, взяла себя в руки. Заставила себя успокоиться, дышать ровнее и повествовать последовательно, стараясь не упускать деталей.
Она говорила, как пришла домой после изматывающей двенадцатичасовой смены в отделении неотложной помощи клиники имени Земского, а квартира пуста. Как сердце ушло в пятки, когда увидела, что вещи Артура на месте, рюкзак с учебниками валяется в прихожей, а его зимней куртки и ботинок, шапки, шарфа и вязаных перчаток. О лихорадочных, бестолковых звонках его одноклассникам и их родителям. И о последнем, самом страшном звонке – бывшему мужу, Семёну Берёзке, в криминальных кругах известному как Шпон. О том, как он, матерясь сквозь зубы и явно находясь не в себе, нехотя признался, что забрал сына к себе домой – «погостить», потому что «имеет право, он батя родной».
– Я поехала туда, – говорила Светлана, сжимая свободной рукой край холодного металлического стола. – Думала, Семён просто напился, сорвался, и по старой памяти забрал сына, чтобы насолить мне, доказать, что он тоже отец. Они ведь иногда общались, по выходным, когда Денис был трезвый и при деньгах... Но когда я вошла в ту квартиру, сразу поняла: что-то катастрофически не так. Семён... он был не просто пьян, а словно зомбированный. Глаза злые, зрачки расширены, движения резкие.
Алла Александровна слушала, не перебивая. Она сидела абсолютно неподвижно, положив руки на стол, сложив их перед собой и сцепив пальцы в замок. Лишь иногда, через равные промежутки времени, переводила свой колючий взгляд с лица рассказчицы на свои бумаги и обратно. Ни одной эмоции не отразилось на ее деревянном лице. Ни удивления, ни сочувствия, ни даже скуки. Она не кивала, не подбадривала, не задавала наводящих вопросов. Светлана физически ощущала, как ее слова вязнут в этой звенящей тишине, как падают в пустоту, не встречая ни малейшего отклика.
– Потом оказалось, что Семён напоил Артура и подсыпал ему снотворное. Я хотела было забрать сына, но тут пришли ещё двое приятелей бывшего мужа. Они сказали, что у них дело, – продолжала Светлана, чувствуя, как от безмолвия следователя у нее начинают предательски дрожать губы. – Что им нужен медик. Медик, понимаете? Потому что один из них... Муха, как они его называли, он был главный... Сказал, что им предстоит сделать кое-что опасное, может понадобиться медицинская помощь. Тогда Семён сказал им с какой-то безумной гордостью, что напоил сына, чтобы тот не мешался, не дергался. Собственного ребенка напоил, представляете? Моему сыну даже десяти лет не исполнилось! – голос её сорвался на крик, в котором смешались боль и ярость, но она тут же взяла себя в руки, увидев, с каким непроницаемым равнодушием капитан юстиции рассматривает пятно на стене за её спиной. – Они заставили меня пойти с ними. Оказалось, внизу ждёт фургон – «Газель». За рулем четвёртый подельник, по кличке Скок. Он у них был водителем.
Чем дольше Светлана говорила, тем крепче и холоднее становилась в ней ледяная убежденность: следователь Яровая не верит ей. Ни единому слову. В этом плотном, вязком молчании, в отстраненном, скользящем взгляде читалась не просто скука и усталость, а некая запрограммированность, знание наперед. Алла Александровна не задавала уточняющих вопросов, не просила описать приметы бандитов, не пыталась поймать её на противоречиях или уточнить временные промежутки. Всё выглядело так, словно у неё на руках уже есть готовый сценарий, готовая версия событий, и показания подозреваемой Берёзки для неё – лишь досадная, но неизбежная формальность, скучная процедура, которую нужно просто пересидеть перед главным действием.
Светлана дошла до самого страшного. Как их привезли к банку. Как её заставили сидеть в машине, пока основной костяк банды – Муха, Бурда и Шпон, – бросились внутрь, вооружённые автоматами и с балаклавами на головах. Как она слышала приглушенные расстоянием, но оттого не менее страшные выстрелы, сжавшись в нервный комок. Как потом в машину влетели двое с тяжелыми мешками, как они орали друг на друга, как резко запахло порохом и свежей кровью. Затем «Газель», опасаясь преследования, помчалась по городу.