Предыдущая часть:
Старушка удивлённо распахнула свои и без того большие глаза, и выражение её худенького, тронутого морщинами лица стало таким по-детски трогательным, беспомощным и счастливым, что у Елены с новой силой сжалось сердце. Перед ней сидел глубоко одинокий человек, которого искренне, до слёз, удивила такая простая, бескорыстная забота.
— Хочу, — прошептала Зинаида Петровна, и в этом шёпоте было столько благодарности, что слова были не нужны.
— Ну, тогда держитесь тут, тётя Зина, — засуетилась Елена, вставая. — А вечером ждите домашний ужин. А завтра я вообще что-нибудь о-о-очень вкусненькое для вас придумаю. Вы вообще всё едите? Или какие-то предпочтения есть?
Старушка открыла рот от изумления, не в силах вымолвить ни слова, и только сдавленно, переполненным чувствами голосом выдавила из себя:
— Всё-всё ем, деточка! Что дашь, то и съем.
— Вот и ладушки! — весело воскликнула Елена и, наклонившись, мягко, чтобы не причинить боли, обняла свою новую знакомую, а потом, подхватив пакет с остывшей едой из буфета, выбежала из палаты.
А старушка так и осталась сидеть на кровати, в полном недоумении и каком-то лёгком, незнакомом ей доселе восторге. Она никак не могла понять, что это сейчас, собственно, произошло. Ей, привыкшей к одиночеству и равнодушию окружающих, не верилось, что абсолютно чужой человек может просто так, от чистого сердца, без всякой выгоды для себя, позаботиться о ней, согреть её своей добротой. Слёзы благодарности сами собой потекли по её бледным щекам, скатываясь по тонким морщинкам и капая на казённое больничное одеяло.
Эдуард тем временем места себе не находил, ожидая жену. Он уже начал откровенно злиться, то и дело поглядывая на часы, а в животе у него предательски урчало от голода.
— Где тебя, спрашивается, носит столько времени? — накинулся он на Елену, едва она переступила порог палаты, даже не поздоровавшись. — Я с самого обеда маковой росинки во рту не держал, ужин из-за тебя пропустил!
— Ну и зря, — спокойно ответила Елена, даже не обижаясь на его тон. — Сегодня, между прочим, давали рыбку на пару с овощным рагу. Я у медсестёр специально узнавала, когда шла к тебе. Очень полезно для выздоравливающих.
Она принялась торопливо выгружать из пакета контейнеры с едой, купленной в буфете, и расставлять их на тумбочке.
Эдуард, забыв про своё недовольство, с жадностью набросился на еду, громко чавкая и разбрасывая вокруг себя крошки.
— Вот это, я понимаю, еда! — бормотал он с набитым ртом. — Не то, что у них тут дают, эту бурду несчастную. Ты, это, в следующий раз ещё и кофе мне захвати, термос сделай. Поняла? Меня тут, видишь, ещё на целую неделю оставили, дела мои, видать, совсем плохи. Так что давай, старайся, корми мужа получше, ему силы нужны.
— Поняла, — коротко ответила Елена, с трудом сдерживая смех, глядя на его зверский аппетит. Она уже точно знала, что Эдуард, который выглядел сейчас здоровее и румянее её самой, просто придирается ко всему подряд, пытаясь таким образом самоутвердиться и показать свою мнимую значимость.
Плотно поужинав едой из больничного буфета, Эдуард, удовлетворённо отдуваясь, завалился на кровать и, взяв с жены обещание, что завтра она непременно принесёт ему большой термос с горячим, крепким кофе, тут же захрапел. Елена, наскоро попрощавшись, вылетела из палаты и помчалась домой, по дороге лихорадочно перебирая в голове десятки рецептов вкусных и, главное, полезных для ослабленного организма супов. Уже через каких-то три часа довольная Зинаида Петровна, закрывая глаза от наслаждения, уплетала за обе щеки нежнейший сливочный суп с домашними клёцками, который с такой любовью и старанием приготовила для неё Елена.
На следующий день Елена, едва заглянув к вечно недовольному и высокомерному мужу, чьё поведение и заносчивость уже с трудом выносили не только врачи, но и пациенты, тут же поспешила в палату к Зинаиде Петровне. Та уже с нетерпением ждала её, и всё её лицо осветилось счастливой улыбкой, едва гостья переступила порог.
— Как ваше самочувствие сегодня, тётя Зина? — тепло спросила Елена, обнимая больную.
Старушка вздрогнула, услышав это простое, такое родное обращение, и с радостным блеском в глазах ответила:
— Ой, деточка, да хорошо, спасибо тебе огромное! Благодаря тебе у меня прямо силы какие-то новые появились, жить захотелось! А супчик твой — это просто объеденье! Такой вкуснятины, признаться, я давно не ела. Скажи, а ты где работаешь, милая?
— Я повар в ресторане, — ответила Елена и, к своему удивлению, почему-то покраснела, как школьница.
— А чего краснеешь-то? — удивилась старушка. — Стесняешься, что ли, своей профессии? Это же замечательно, это же талант!
— Да муж вот говорит, что я его позорю, — вздохнула Елена, отводя взгляд. — Повариха, говорит, звучит непрестижно. Он у меня бизнесмен, ему всё подавай высокое.
— Да хоть министр! — с чувством воскликнула Зинаида Петровна и даже сжала свои маленькие кулачки. — Это же прекрасно, когда человек любит своё дело, когда он на своём месте! Ты, Леночка, никого не слушай, слышишь? Таких рук золотых, как у тебя, днём с огнём не сыщешь. Тебе вообще своё дело надо открывать, своё кафе или кондитерскую. Да ты только на одном своём супе с клёцками озолотишься, люди со всего города ходить будут! — Она перевела дыхание и вдруг заметила свёрток в руках у Елены. — Ой, а это что? Неужели ты мне снова еды принесла?
Елена радостно закивала, и старушка, словно ребёнок, захлопала в ладоши.
— Посиди со мной, поешь за компанию, поболтаем по душам, — предложила она, и Елена, хоть и не была голодна, не посмела отказать своей новой подруге, с удовольствием разделив с ней скромный ужин.
Они проговорили до самого вечера. Много смеялись, рассказывали друг другу о своей жизни, о радостях и печалях, плакали, жалея одна другую, и снова смеялись — словом, вели себя так, будто знали друг друга целую вечность, а не каких-то два дня.
— Время посещения, к сожалению, закончилось, — строго, но с доброй улыбкой сказала заглянувшая в палату медсестра Люба.
— Ну, Любушка, миленькая, ещё пять минуточек, — взмолилась Зинаида Петровна, сложив руки на груди и глядя на неё с такой детской мольбой, что та не устояла.
— Ладно уж, — махнула рукой Люба, — грейтесь, только недолго.
В итоге они просидели ещё целый час. Уходя, Елена крепко обняла старушку и пообещала, что завтра они обязательно увидятся снова. А Зинаида Петровна, оставшись одна, будто заново расцвела — казалось, она обрела новый, забытый смысл жизни. Этой ночью Елена спала крепко и спокойно, счастливая и умиротворённая оттого, что нашла наконец родную, понимающую душу.
А вот Зинаида Петровна, в отличие от своей молодой подруги, которую она уже мысленно записала во внучки, не могла сомкнуть глаз до самого утра. Она вновь и вновь перебирала в памяти обронённые Еленой фразы, из которых постепенно складывалась неприглядная картина её несчастливой, однобокой жизни с мужем. Мудрая, прожившая долгую жизнь женщина быстро, без труда поняла главное: Эдуард не любит Елену, он просто бессовестно использует её, как вещь, как удобное приложение к дому и деньгам. Лишь под утро, когда за окном уже занимался бледный рассвет, Зинаида Петровна смогла наконец задремать, твёрдо решив про себя, что при первой же возможности непременно поговорит с этим мужланом и объяснит ему, какое невероятное сокровище он держит в своих чёрствых руках и как слеп, что этого не замечает.
Эдуард же в эту ночь тоже не сомкнул глаз, но по совсем другой причине. Он лихорадочно обдумывал способы психологического давления на жену, чтобы заставить её добровольно продать виллу. И тут ему вдруг вспомнилось одно имя, от которого он невольно вздрогнул и поморщился, словно от зубной боли. Человека, о котором он вспомнил, звали Семён, а по давней, ещё с молодости, кличке — Шнырь. Это был его старый приятель по тёмным делишкам, которыми они промышляли на заре туманной юности, когда оба начинали свою не самую чистоплотную карьеру. Никто из нынешнего окружения Эдуарда и не подозревал, что свой первый, довольно приличный капитал они сколотили отнюдь не честным путём.
— Шнырь, — набрал он номер, — узнаёшь меня?
— Сколько лет, сколько зим, Эдуард, — раздался в трубке хриплый, прокуренный голос, и в нём послышалась насмешка. — Твой противный голос ни с чьим не спутаешь, хоть ты теперь, поди, и важная шишка. — Собеседник хрипло рассмеялся. — Я теперь, если что, Семён Тарасович. С какой стати звонишь? Случилось чего?
— Дело есть, Семён Тарасович, — ответил Эдуард, понизив голос. — Подзаработать хочешь?
Он вкратце, не вдаваясь в лишние подробности, обрисовал суть дела и объяснил, где и когда его можно найти. Коротко попрощавшись и положив трубку, Эдуард облегчённо вздохнул, откинувшись на подушку. Теперь обратной дороги не было. В дело вступил Шнырь, а этот тёртый калач, как никто другой, умел добиваться своего, никогда не упуская выгоды.
После обеда следующего дня Зинаида Петровна, чувствуя себя на удивление бодро и получив одобрительные напутствия от медсестёр, опираясь на трость, медленно, но целеустремлённо направилась по коридору к палате, где лежал муж Елены. Ей не терпелось высказать этому неблагодарному человеку всё, что она о нём думает. Но едва она взялась за дверную ручку, как из-за двери донеслись приглушённые мужские голоса. Она замерла, не решаясь войти и прислушалась.
— Теперь ты главное уяснил, что делать надо, — донёсся до неё вкрадчивый, немного гнусавый, но отчётливый голос. — Моя дура-жена ни о чём догадываться не должна.
Зинаида Петровна вздрогнула и ещё сильнее прижалась ухом к холодной двери. Это, без сомнения, говорил муж Елены. Но кто же второй?
— Да понял я, не в первый раз, — ответил второй голос, хриплый и грубый, с явными бандитскими интонациями. — Припугну твою хозяюшку как следует, скажу, что долги за мужа отдавать пора. А для убедительности пару синяков оставлю, чтоб не сомневалась.
— Делай что хочешь, — нетерпеливо перебил его первый, — мне плевать. Главное, чтобы виллу эту чёртову продала. А уж после этого я с ней сразу разведусь, к чёртовой матери. Надоела она мне, хуже горькой редьки. — Он помолчал. — Ты, Шнырь, главное, про свою долю не забывай. Десятая часть от продажи виллы, как договаривались.
— Не забуду, — усмехнулся тот, кого назвали Шнырём. — Не учи учёного. Сегодня же вечером и навещу твою рыбоньку. Жди меня через пару часиков с хорошими новостями, дружище.
Зинаида Петровна, сама не понимая, откуда у неё взялись такие силы, буквально отскочила от двери, словно ошпаренная, едва не столкнувшись с проходившей мимо санитаркой. Сердце её колотилось где-то у горла, пока она, стараясь не привлекать внимания, пятилась в тень. И в ту же секунду дверь палаты распахнулась, и в коридор вышел тот самый человек, которого называли Шнырём. Это был рослый, под два метра ростом, лысый мужчина с тяжёлой, словно каменной челюстью и колючим, цепким взглядом, от которого становилось не по себе. Одет он был в спортивный костюм, и весь его облик — от грузной фигуры до манеры держаться — не оставлял сомнений: перед ней стоял типичный бандит из лихих девяностых, каких она насмотрелась по телевизору. Он, поигрывая связкой ключей, двигался к выходу из отделения упругой, пружинистой походкой, и на ходу, ничуть не смущаясь, смачно сплюнул в урну.
— Господи, ужас-то какой! — в панике пронеслось в голове у старушки. — Надо срочно, немедленно предупредить Леночку, пока не случилось беды!
И она, забыв про свою трость, прислонённую к стене, мелкими, но быстрыми шажками засеменила обратно в палату, лихорадочно соображая, что делать дальше.
Продолжение :