***
***
Прошло несколько лет. Время текло неторопливо, как широкая река, и жизнь в доме Варвары и Глеба текла своим чередом: размеренно, наполненно, по-хорошему суетливо. Дети росли, менялись, обретали свои пути, и мать с отцом только радовались, глядя на них.
Иван, старший, давно вышел из возраста, когда отцовская рука нужна. Возмужал, окреп, плечи раздались, в кузне работал наравне с Глебом, а то иной раз и его перегонял, силы в нём было немерено, и сноровка появилась настоящая, кузнечная. Два года назад приглянулась ему дочка кузнеца из соседней деревни: статная, румяная, с тяжёлой русой косой и весёлым нравом, и Иван решился на женитьбу. Сыграли свадьбу, да такую, что вся округа гуляла. А после отделился старший сын: поставил свой дом, зажил своим хозяйством, хоть и недалеко от родительского, рукой подать. И теперь жена его, молодая, ходила уже вторым дитём, заметно округлившись к весне. Иван в кузне по-прежнему помогал, но теперь уже как равный, а то и как первый помощник, Глеб только довольно покряхтывал, глядя, как растёт смена.
— Тяжело без него в кузне, — говорил Глеб Варваре, — да и ладно. Своё дело делать надо, а он молодец. Настоящий мужик вырос.
Остальные сыновья пока жили с родителями. Павел, средний, жениться не спешил. Ходил задумчивый, часто пропадал в лесу с луком, и всё больше один, без Сеньки, который так и норовил увязаться следом. Павел гнул луки, да такие, что загляденье. Сам выбирал дерево, сам сушил, сам вырезал, сам тетиву плёл из жил. Стрелы у него выходили лёгкие, быстрые, с чётким оперением. Охотник из него вышел знатный, не зря его с собой брали, когда уходили на добычу или, случалось, по деревням язычников ходили, дань собирали. Павел возвращался всегда с добычей, но всё больше молчал о том, что видел, и только глаза его становились холоднее и строже.
Но главная его любовь была другая: дерево.
Чувствовал он его, как живое. Возьмёт в руки обычный пень, обрубок, корягу, и начинает резать. Сидел часами, и в руках его рождалось чудо: то зверь невиданный, лесной, с хитрым прищуром, то птица, вот-вот готовая взлететь с расправленными крыльями, то лик человеческий, глядящий из дерева так, будто живой. Дом их за эти годы преобразился. Где раньше были гладкие брёвна, теперь резьба вилась замысловатыми узорами: по наличникам бежали диковинные звери, по причелинам - солнце с лучами-завитками, крыльцо держали два деревянных льва с добрыми мордами, а конёк на крыше, искусно вырезанный Павлом, казалось, вот-вот заржёт и взовьётся в небо. Вся изба стояла, как резная игрушка, любо-дорого посмотреть. Заезжие люди дивились, спрашивали, кто резал, но Павел только хмурился и отмалчивался, не любил он лишнего внимания.
Сенька, предпоследний из братьев, не по годам шустрый, тянулся за средним, во всём хотел быть как Павел: и лук себе выпросил, и стрелы точил, и в лес бегал. Правда, резьба ему не давалась, нетерпелив был, не хватало усидчивости, но воин из него рос настоящий. Уже в свои двенадцать лет он мог постоять за себя, и лук держал твёрдо, и ножом владел не хуже иного взрослого. Глеб поглядывал на него с одобрением: воином будет.
А Маша... Маша расцвела. Из той худенькой, перепуганной девочки, что когда-то лежала в сарае на соломе, выросла стройная, ладная девушка. Тонкая в кости, но не хрупкая: гибкая, как берёзка, быстрая, как лесная лань. Глаза её, серые с зеленью, стали ещё глубже, ещё загадочнее, и в них иногда, если приглядеться, вспыхивали те самые зелёные искры, что Варвара когда-то увидела у бабки Марфы.
Маша помогала матери по дому, да не просто помогала, а была первой помощницей. С утра до вечера хлопотала: то печь растопит, то хлеба поставит, то корову подоит, то за малышом Степкой приглядит который рос крепышом, вылитый Глеб, и Маша нянчилась с ним с такой нежностью, с такой заботой, что Варвара только сердцем грелась, глядя на них.
Но не только по дому успевала Маша. По-прежнему ходила она к бабке Марфе: и летом, и осенью, и даже зимой, когда сугробы вырастали в человеческий рост, а морозы трещали так, что деревья в лесу лопались со звоном. Наденет Маша тулупчик, валенки, платок поглубже надвинет, и в лес. Идёт по тропинке, что одна ей ведома, проваливается в снег, но упрямо идёт. Возвращается всегда задумчивая, с новыми знаниями, с травами, что и зимой умела находить - сухими, спрятанными под снегом, хранящими свою силу.
И заметили как-то домашние странность. Сенька, любивший наблюдать за всем, что происходит вокруг, как-то под вечер, когда Маша ушла к Марфе, сказал матери, понизив голос:
— Интересно, мама, вот смотрю я на неё, идёт Маша по улице, как все люди: валенки следы оставляют, проваливается, где снег глубокий. А как в лес заходит, у опушки, глядь, а следов-то и нет, будто и не было её, словно по воздуху полетела, как птица, или порхает, как снежинка.
Варвара вздрогнула, быстро оглянулась на дверь, будто кто подслушать мог, потом притянула Сеньку к себе за плечо, заглянула в глаза строго:
— Молчи, Сеня, слышишь? Никому ни слова, ни братьям, ни тем более чужим. Про то, что видишь, молчи.
— Да я понимаю, мама, — Сенька шмыгнул носом, но взгляда не отвёл. Взрослый уже, понимает. — Я и не говорю никому, а то люди нагородят такого... Сама знаешь.
— Знаю, — Варвара вздохнула тяжело. — Нагородят, потом не вывезем. Ты уж молчи, сынок, для всех она обычная. Понял?
— Понял, мама, молчу.
И правда молчал, даже с Пашкой, даже с Иваном, когда тот заходил, не делился. Знал: про такое не говорят.
В доме для Маши отвели особый угол. Когда Павел мастерил новые горницы, отделил для сестры небольшую комнатушку — закрытую, тёплую, с маленьким окошком, выходящим в огород. Там Маша устроила своё хозяйство.
Вдоль стен Павел прибил широкие доски — полки, одна над другой, чтобы всё было под рукой. И наделал для сестры маленьких деревянных бочонков, величиной с ладошку, с плотными, притёртыми крышками. Бочонки эти стояли на полках рядками, каждый со своим значком, чтобы Маша знала, где что лежит. В одних сушёный зверобой, в других тысячелистник, в третьих ромашка, мята, душица, чабрец. А были и такие, про которые Маша никому не рассказывала, что там, только сама знала да бабка Марфа.
Сама Маша сшила мешочки для трав — из чистой холстины, из тонкого льна, каждый украсила вышивкой. Но вышивка та была не простая: не цветочки да птички, как у других девок, а сами травы, те самые, что в мешочке лежали. Вот мешочек с мятой — вышит мятный листок, вот с полынью — веточка полынная, вот с лавандой — колоски. И так искусно, так похоже, что сразу поймёшь, не ошибаясь.
На полках в ряд стояли ступки — каменные и деревянные, пестики к ним, ситечки для просеивания, баночки глиняные с притёртыми крышками, куда Маша ссыпала уже готовые порошки и смеси. В углу висели пучки сухих трав, собранные в аккуратные вязанки, и от них по всей комнатке разливался такой дух, что зайдёшь — и голова кругом: лесной, горьковатый, сладкий, терпкий, мятный, полынный, все запахи сразу, но не мешая друг другу, а складываясь в одну удивительную, целебную симфонию.
Варвара заходила сюда редко. Не запрещала Маша, нет, но Варвара чувствовала: это Машино место, её святилище, заходила только когда Маша сама звала. И каждый раз Варвара дивилась: как же всё складно у дочери, как ладно, как умело, не по годам мудро.
— Мама, — говорила Маша, показывая очередной мешочек, — это от кашля. Если кто застудится, заваривать надо, по щепотке на кружку. А это от живота, когда болит, особенно у деток маленьких. Бабушка Марфа научила.
Варвара слушала, кивала, а сама думала: «Кем же ты вырастешь, доченька? Кем станешь? И ладно бы только знахаркой - это почётно. А если больше? Если то, древнее, в тебе проснётся?»
Но вслух ничего не говорила, знала: что бы ни было, Маша её дочь. И никто у неё этого не отнимет.
А в комнатке Машиной по стенам висели ещё и обереги, те, что Павел для неё вырезал: лешие, домовые, берегини: маленькие деревянные фигурки, каждая со своим лицом, со своим характером. Павел не спрашивал, зачем сестре такое, просто делал, чувствуя: надо. И Маша вешала их в углах, над дверью, над окошком, и шептала им что-то своё, известное только ей.
И стоял в этой маленькой комнатке такой покой, такая тишина, что, заходя сюда, всякий (если бы кто чужой зашёл, но чужих не пускали) чувствовал: здесь не просто травы хранят. Здесь сама земля дышит, сам лес говорит, сама древняя сила живёт. И хорошо, что есть такое место в доме, и хорошо, что есть кому эту силу беречь и понимать.
Зимними вечерами, когда за окнами выла метель и сугробы подбирались к самым окнам, Маша сидела в своей комнатке при лучине, перебирала травы, толкла их в ступке, ссыпала в бочонки, перевязывала новые пучки. Рядом, на лавке, свернувшись калачиком, дремал пёс — тот самый, что когда-то спас её, теперь уже старый, с седой мордой, но по-прежнему верный. Иногда заходил Степка, забирался к сестре на колени и смотрел, как она колдует над своими снадобьями, а потом засыпал, пригревшись.
И так хорошо, так покойно было в эти минуты Варваре, когда она заглядывала в приоткрытую дверь и видела эту картину: дочь за работой, сынок малый рядом, старый пёс у ног, на полках травы, в углах деревянные берегини, и тишина, и тепло, и мир.
— Спасибо тебе, — шептала Варвара неведомо кому: то ли Богу новому, то ли Берегине старой, то ли просто судьбе, что свела их всех вместе. — Спасибо, что есть вы у меня.