***
***
Никому Варвара не рассказала о той встрече в лесу: ни Глебу, ни священнику, ни тем более деревенским бабам, которые и так уже поглядывали на неё с особым любопытством, примечая, как изменилась жизнь в её доме. Молчала, и в себе носила то, что увидела и поняла тогда, на лесной тропе, когда время остановилось и мир стал тоньше волоска.
И не просто молчала, отринула прочь последние сомнения, что ещё теплились в душе. Сама Берегиня Машу учит, значит, нет в том худа. Сама лесная матушка благословила, значит, так тому и быть. И от этой мысли сделалось на сердце легко и покойно, будто камень с души свалился. Варвара больше не тревожилась, когда Маша уходила в лес, не вздрагивала по ночам, думая, чему там старая Марфа внучку наставляет. Знала: всё, что делается, к добру.
Осень в тот год выдалась тёплая, задумчивая. Леса стояли в золоте и багрянце, роняли листву на ещё не замёрзшую землю, и та лежала мягким шуршащим ковром. Птицы собирались в стаи, готовились к отлёту, и их тревожные крики плыли в высоком, прозрачном небе. По утрам уже примораживало, трава покрывалась седым инеем, а к полудню солнце отогревало воздух, и последние цветы: запоздалые ромашки, цикорий, жёлтые огоньки пижмы, ещё тянулись к свету.
И вот, когда упал первый снег, пришло время Варваре родить.
Началось всё под вечер. Варвара как раз управлялась по хозяйству — корову подоила, мальчишкам ужин собрала, присела на лавку передохнуть. И тут почувствовала — пришло ее время.
Не испугалась, не заметалась, тихо подозвала Глеба, сказала спокойно:
— В баню пойду, пора.
Глеб побелел лицом, заметался было, но Варвара только рукой махнула:
— Не суетись, Настасью позови, Маше скажи и жди. Всё хорошо будет.
Сказала, как отрезала. Такой уж человек была Варвара: коли дело делать, так делать, без лишних криков и причитаний.
В бане уже было натоплено — Глеб с вечера позаботился, чуял, видно, что скоро. Варвара вошла, разделась, села на лавку, прислушиваясь к себе. Внизу живота нарастала тянущая, знакомая боль, но не страшная, не ломающая — как волна, что накатывает и отступает, накатывает и отступает.
Дверь отворилась — вошла Настасья: быстрая, ловкая, с узелком в руках, где травы и чистая холстина. Следом за ней, чуть помедлив на пороге, появилась Маша.
В руках девочка держала деревянную кружку, ту самую, что когда-то дала бабка Марфа для первого отвара. Кружка была тёплая, из-под крышки поднимался пряный, чуть горьковатый пар.
— Мама, — сказала Маша, подходя ближе и глядя Варваре прямо в глаза. Взгляд у неё был серьёзный, спокойный, совсем не по-детски взрослый. — Бабушка Марфа велела, как начнётся, дать тебе выпить. Она сказала: всё пройдёт быстро и хорошо. Пей, мама.
Варвара взяла кружку, заглянула внутрь. Отвар был тёмный, почти чёрный, пах лесом, мятой и ещё чем-то неуловимым: тем, чем пахнут все снадобья Марфы. Не раздумывая ни секунды, она поднесла кружку к губам и выпила всё до дна.
Тёплая волна разлилась по телу, успокаивая, расслабляя мышцы, снимая напряжение. Боль не ушла совсем, она и не должна была уйти, но стала другой: ровной, терпимой, даже какой-то правильной, будто каждая схватка знала своё место и время.
— Умница, — сказала Настасья, принимая пустую кружку. — А теперь давай, матушка, работать будем.
Маша отошла в угол, села на лавку, подобрав под себя ноги, и замерла. Не мешала, не лезла с вопросами, просто сидела и смотрела на мать. Варвара краем глаза видела её спокойное, сосредоточенное лицо и чувствовала, как от этого становится легче. Дочка рядом, значит, всё хорошо.
А дальше всё пошло быстро. Удивительно быстро, как и обещала Марфа.
Варвара и охнуть не успела, как почувствовала — всё, идёт дитя, пора тужиться. Настасья командовала коротко, чётко, и Варвара слушалась, не думая, делала, что велят, и боль отступила на второй план, уступив место чему-то огромному, важному, чему-то, что было сильнее любой боли.
А потом — крик, тонкий, звонкий, требовательный крик новой жизни, разрезавший тишину бани.
— Мальчик, — сказала Настасья, и в голосе её звучало неподдельное удивление. — Крепкий, здоровый. Ну, Варвара, ну, молодец. Я уж думала, провожусь до полуночи, а ты вон как быстро. В жизни таких лёгких родов не видала.
Она завозилась с младенцем, обтирая его, заворачивая в чистую холстину. Варвара прикрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается слабость и блаженная пустота. Всё. Сделала.
Маша тихонько подошла, села рядом, положила голову матери на плечо. Ничего не сказала, просто была рядом, и этого было достаточно.
— Погляди, мать, — Настасья поднесла к Варваре свёрток. — На отца похож. Вылитый Глеб.
Варвара развернула холстину и заглянула в крошечное, сморщенное личико. Младенец, сын, лежал, нахмурившись, будто размышлял о чём-то важном, и только что не сопел. Носик кнопкой, бровки домиком, а в остальном и правда Глеб: те же черты, тот же упрямый подбородок, даже волос на голове тёмный, как у отца.
— Степаном назовём, — сказала Варвара тихо, но твёрдо. — Степка.
— Хорошее имя, — кивнула Настасья. — Крепкое.
Она ещё похлопотала вокруг, дала Варваре ещё какого-то отвара, убедилась, что к р о в ь не идёт, что всё чисто, и только потом позволила себе выдохнуть.
— Ну, матушка, — сказала она, качая головой. — Век живи — век учись. Тридцать лет тебе, а родила, как девка молодая: легко, быстро, чисто. Я такое видала только у самых молодых, да и то не у всех. Это ж надо, и не устала вовсе, поди?
Варвара улыбнулась устало, но довольно.
— Отвар помог, — сказала она, кивнув на пустую кружку, что стояла на лавке.
— Отвар отваром, — Настасья посмотрела на кружку с уважением, даже с некоторой опаской. — Но и ты молодец. И Маша твоя... — она покосилась на девочку, — знает, что даёт.
Маша подняла на неё спокойные глаза, но ничего не ответила.
— Ладно, — Настасья спохватилась. — Пойду Глеба обрадую, а то там, поди, места себе не находит, ждёт.
Она вышла, а Варвара осталась сидеть, прижимая к себе сына. Рядом, прильнув к плечу, сидела Маша. В бане было тепло, пахло травами и той особенной, сладковатой кровяной свежестью, что всегда сопутствует родам. За стеной шумел ветер.
— Мама, — тихо спросила Маша, — а Степка... он хороший будет?
Варвара усмехнулась, поцеловала дочь в макушку.
— Хороший, доченька, обязательно хороший, как все вы.
Они посидели ещё немного молча. А потом Варвара, собравшись с силами, поднялась. Надо было идти в избу — там ждали, там уже, наверное, Настасья всех на ноги подняла.
Она закутала сына потеплее, взяла Машу за руку, и они вышли из бани.
Воздух ударил в лицо свежестью, холодком, запахом дыма. Где-то далеко, на околице, заливалась собака. А на крыльце избы стоял Глеб — большой, взволнованный, увидел их, шагнул навстречу, и лицо его осветилось такой радостью, что Варвара почувствовала: всё, что было, всё правильно, всё не зря.
— Ну, показывай, — сказал он, подходя, и голос его дрогнул. — Сына показывай.
Варвара развернула свёрток, и Глеб замер, глядя на крошечное личико. Потом осторожно, двумя пальцами, потрогал тёмный пушок на голове и выдохнул:
— Сын... Степка...
А потом обнял их всех разом — Варвару, Машу, и сына в придачу, — прижал к себе и замер.
Из избы высыпали мальчишки. Сенька подпрыгивал на месте, пытаясь заглянуть в свёрток, Пашка стоял серьёзный, Иван, как самый старший, сдерживал радость, но губы его то и дело расползались в улыбку.
— Ну чего вы на крыльце? — крикнула из сеней Настасья. — Застудите дитё, марш в избу, там тепло!
Они зашли в дом. В горнице было натоплено, видно, Настасья распорядилась, мальчишки постарались. Варвару усадили на лавку, обложили подушками, сунули в руки сына. Маша примостилась рядом, мальчишки расселись вокруг, Глеб стоял в головах и смотрел на всех сразу и ни на кого в отдельности, и лицо у него было такое, будто он солнце проглотил и теперь сам изнутри светится.
А за окнами шумел лес, готовясь к долгой зимней спячке. Где-то в его глубине, в своей землянке, сидела бабка Марфа, или та, кого люди называли этим именем, и, может быть, улыбалась, зная, что всё случилось, как должно.
Варвара прижала к себе сына, оглядела своих детей, мужа, дом, и почувствовала вдруг такую полноту жизни, такое счастье, что слёзы сами навернулись на глаза.
— Ну, Степка, — шепнула она сыну в тёплую макушку. — Живи. Расти добрым
Сын во сне чмокнул губами и засопел ровно, спокойно, как и подобает тому, кто только что пришёл в этот мир и уже знает: он здесь свой, он здесь любим, он дома.