Александр поднатужился, приподнимая тяжелый, еще советских времен шифоньер, который, казалось, был набит не столько вещами, сколько чугунными гирями. Ноги его в носках скользили по газетам, расстеленным на полу, и он с трудом удерживал равновесие.
— Левее, левее бери, Саш! — командовала мать, стоя в дверях комнаты и размахивая руками, как дирижер перед оркестром. — Не туда заносишь, я же говорю — к окну его! А теперь правый край приподними. Петя, а ты чего встал?
Петр Иванович, кряхтя и пыхтя, выполнял команды жены, но делал это как-то медленно, с задумчивостью, отчего Валентина злилась еще больше и начинала сыпать указаниями с удвоенной энергией.
Саша стиснул зубы и сделал еще одно усилие, передвигая шифоньер на нужное место. В голове, сквозь эту бытовую муть, была одна картинка — Оля сегодня утром, когда они пекли блины. Нет, она была нормальной. Спокойной, даже ласковой. Насте улыбалась, с ним разговаривала мирно, без обычного своего раздражения.
Но вот этот ее взгляд... Этот лихорадочный блеск в глазах, который он уже научился различать, он мелькнул. Мелькнул пару раз, когда она думала, что он не смотрит. И Саше стало не по себе.
— Мам, а долго еще? — спросил он, когда шифоньер наконец-то встал на место, и они с отцом, вытирая пот со лбов, отошли в сторону, любуясь результатом своих трудов. — Я, может, пойду уже? Мы в парк собирались, я же говорил.
— В парк, — передразнила мать, поджимая губы и упирая руки в бока. — Успеешь еще в свой парк. Ты посмотри, сколько дел! Мы тут с отцом обои собрались клеить в большой комнате, одни не справимся, ты же знаешь. А ты в парк собрался. Помог бы сначала, а потом уж развлекался.
— Мам, ну мы договорились, — Саша старался говорить спокойно, хотя внутри закипало раздражение. — Оля с Настей ждут. Я же не знал, что у вас тут такие планы.
— А ты должен знать! — отрезала Валентина. — Ты сын, в конце концов, или кто? Родителям помочь — святое дело. А Оля твоя... — она махнула рукой и понизила голос, покосившись на мужа, — Оля твоя, небось, опять за свое взялась? Она там как? Нормальная?
— Нормальная, мам, — устало ответил Саша, чувствуя, как привычная тяжесть ложится на плечи. — Все нормально. Мы блины пекли с утра, вместе. Она держится.
— Держится, — хмыкнула Валентина Петровна, и в этом хмыканье было столько скепсиса, столько невысказанного "я же говорила", что Сашу передернуло. — Держится она. А чего ж тогда у нее глазки бегают, когда она с тобой разговаривает? Чего ж она отводит взгляд в сторону? Я, Сашка, женщина опытная, меня не проведешь. Вижу я, что неладно с твоей Олей. И всегда видела, с самого первого дня. Ты бы прислушался к матери, а не...
— Мам, хватит! — перебил он ее, повышая голос.— Хватит, я сказал. Не надо мне тут про Олю. Она моя жена, мать моей дочери. И она не алкашка, слышишь? Не алкашка. Это было... это было временное помутнение. Ты не знаешь всего, мам, и не лезь.
— А чего там знать? — Валентина Петровна всплеснула руками. — Чего там знать, Саша? Что она в садик пьяная приперлась? Что она по пивнушкам шляется, как последняя... Да про нее весь район уже языки чешет, ты знаешь? Соседки мне в очереди всё уши прожужжали: "Валентина, а что это ваша невестка опять на ногах еле стояла?" Мне стыдно, Саша! Стыдно перед людьми!
— А ты не слушай соседок! — огрызнулся Саша, сжимая кулаки. — Слушай меньше. Они языками чесать мастера, а сами... Ладно, хватит. Я пойду.
Он решительно направился в прихожую.
— Стой! — мать выскочила за ним, схватила за рукав. — Стой, кому говорю! А обои? А комната? Ты что, бросишь нас с отцом? Мы же без тебя не управимся, ты ж знаешь, у отца спина больная, ему нельзя тяжести таскать, а я одна...
— Мам, я приду вечером, — Саша старался, чтобы голос звучал как можно спокойнее, хотя внутри все кипело от злости на мать, на ее вечные нравоучения, на ее недоверие к Оле. — Вечером приду, или завтра с утра. Обещаю. А сейчас мне правда надо. Мы в парк собирались, Настя ждет. Я же обещал дочке.
— Да иди уже, — мать махнула рукой, отпуская его рукав, но взгляд ее оставался осуждающим. — Ты бы Настей приглядывал, а то с такой мамашей, как твоя Оля, она у тебя скоро...
— Все, мам, я пошел, — отрезал Саша, не давая ей договорить, и выскользнул за дверь, захлопнув ее за собой.
Он бегом спустился по лестнице, вылетел из подъезда и, не дожидаясь лифта, рванул через дворы к парку. Родители жили недалеко, всего в трех кварталах от парка, и Саша надеялся, что добежит за десять минут, а то и быстрее. Ноги сами несли его вперед, а в голове, как назойливая муха, билась тревога. Этот лихорадочный блеск в Олиных глазах... Он хотел ошибиться, но столько раз это видел. И сейчас, когда он оставил ее одну, с Настей, в парке... Господи, только бы она сдержала слово, только бы не напилась, только бы...
Он влетел в парк через центральные ворота и сразу остановился, оглядываясь по сторонам. Народу было полно. Семьи с детьми, пожилые пары, подростки, мамаши с колясками — все гуляли, наслаждались погодой, ели мороженое, катались на аттракционах. Саша лихорадочно вглядывался в каждую женщину, в каждого ребенка, надеясь увидеть знакомые фигуры, но их нигде не было.
Он пошел по главной аллее, туда, где располагались карусели. Может, они там? Настя любит карусели, она обязательно попросит покататься. Он дошел до площадки с аттракционами, обошел все карусели, заглянул в очередь за мороженым, но Оли и Насти нигде не было.
Тревога нарастала. Саша пошел дальше, сворачивая на боковые аллеи. И вдруг, метрах в пятидесяти от себя, на аллее, ведущей к пруду, он увидел шатающуюся фигуру. Фигура шла, спотыкаясь, натыкаясь на прохожих, которые шарахались от нее в стороны. Саша замер, не веря своим глазам. Нет, не может быть! Это не она. Только не она.
Он пошел быстрее, потом побежал, с каждым шагом приближаясь к этой пошатывающейся женщине, и с каждым шагом надежда таяла, уступая место леденящему ужасу. Когда до фигуры оставалось метров десять, он уже точно видел — это Оля. Его жена. В стельку пьяная.
Она была в той самой кофте, в которой утром пекла блины, волосы растрепались, на лице застыло блаженно-отстраненное выражение.
Саша подскочил к ней, схватил за плечи, встряхнул, заглядывая в мутные, ничего не выражающие глаза.
— Оля! — закричал он, не сдерживаясь, не обращая внимания на озирающихся прохожих. — Ты что, опять? Ты опять напилась?! Ты же обещала! Ты клялась! Где Настя?!
Оля подняла на него мутный взгляд, узнала и испугалась. Попыталась что-то сказать.
— Где Настя, я спрашиваю?! — тряс ее Саша, и с каждым словом голос его становился все громче, все отчаяннее.
Она обвела руками вокруг себя, показывая куда-то в сторону, и пробормотала:
— Да тут она... тут была... на лавочке... я отошла только... на минуточку...
— На какой лавочке?! — заорал Саша, чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная со страхом. — Покажи, на какой лавочке?!
Оля снова повела рукой куда-то в сторону, но жест этот был настолько неопределенным, что Саша понял — она не помнит. Она совершенно не помнит, где оставила ребенка.
Он отпустил ее плечи, и она, как тряпичная кукла, безвольная и обмякшая, прислонилась к дереву, чтобы не упасть. Саша заметался по аллее, подбегая к каждой лавочке, заглядывая под каждый куст, но Насти нигде не было. Он спрашивал у прохожих, не видели ли они маленькую девочку, одну, без родителей, но все только качали головами и смотрели на него с сочувствием.
Паника накрывала с головой. Он представил себе Настю, одну, в этом огромном парке, полном людей... Господи, только не это, только не с Настей! Он выхватил телефон, трясущимися пальцами набрал номер матери.
— Мам! — закричал он в трубку, когда она ответила. — Мам, срочно приезжайте с отцом в парк! Настя пропала! Оля пьяная, потеряла ее где-то! Я не могу найти!
— Что-о-о? — заверещала мать на том конце провода. — Я же говорила! Я же говорила тебе, Сашка! Говорила! Сейчас, сейчас мы едем!
Он нажал отбой и снова заметался по аллее, вглядываясь в каждое детское лицо, в каждую фигурку вдалеке. Оля, шатаясь, брела за ним, что-то бормоча, но он не обращал на нее внимания. Она была сейчас пустым местом, никем.
Родители приехали минут через десять, но Саше эти минуты показались вечностью. Мать выскочила из машины, едва та затормозила у входа в парк, и подбежала к сыну.
— Где она? — закричала она, оглядываясь по сторонам. — Ты нашел Настю?
— Нет, мам, — голос Саши дрожал, он еле сдерживался, чтобы не разрыдаться от отчаяния. — Я обыскал уже все здесь, нигде нет.
— Да как же... — мать вдруг замолчала, уставившись куда-то за спину Саши. Он обернулся и увидел Олю, которая, шатаясь, брела к ним.
Валентина Петровна рванула к невестке быстрее, чем Саша успел сообразить, что происходит. Она подлетела к Оле, и, не говоря ни слова, с размаху отвесила ей звонкую пощечину. Голова Оли мотнулась в сторону, она вскрикнула, попыталась закрыться, но Валентина Петровна уже отошла от нее, брезгливо вытирая руку о пальто.
— Чтоб ты сдохла, алкашка проклятая, — прошипела она, глядя на невестку с такой ненавистью, что Саше стало не по себе. — Если с Настей что-то случится, я тебя своими руками удавлю.
Петр молча подошел к жене, положил руку ей на плечо, успокаивая, и сказал:
— Хватит, мать. Надо искать. Давай разделимся. Я пойду в сторону пруда, ты по аллее к выходу, Саша обыщет еще раз площадку с каруселями. Встречаемся здесь через полчаса.
Они разошлись в разные стороны, а Саша, бросив последний взгляд на Олю, которая так и стояла с красным от пощечины лицом и мутными, ничего не понимающими глазами, побежал к каруселям.
Он бежал и молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы с Настей было все хорошо, чтобы она нашлась, чтобы с ней ничего не случилось.
*********
А тем временем маленькая Настя сидела на той самой лавочке, где ее оставила мама, и горько плакала. Она была послушной девочкой, мама сказала ждать здесь, и она ждала. Ждала долго-долго, а мама все не приходила. Девочка не могла знать, что потерявшаяся в пространстве Ольга вышла из кустов на другую сторону парка.
Вокруг гуляли люди, смеялись дети, но Насте было страшно и одиноко. Она плакала, размазывая слезы по лицу, и звала маму тоненьким голоском, но мама не откликалась.
И тут к лавочке, где сидела девочка, подошел мужчина. Он был небритый, в старой куртке и кепке, надвинутой на лоб, и от него пахло чем-то неприятным. Настя съежилась, инстинктивно отодвинулась на край скамейки, но мужчина сел рядом и улыбнулся ей. Улыбка у него была нехорошая, кривая, с редкими желтыми зубами.
— Чего плачешь, красавица? — спросил он, и голос у него был скрипучий, противный. — Потерялась, что ли?
Настя шмыгнула носом, но ничего не ответила, только еще глубже вжалась в спинку скамейки. Мужчина полез в карман своей грязной куртки и достал оттуда леденец в яркой обертке.
— На, держи, — сказал он, протягивая конфету девочке. — Сладкая конфетка. Будешь?
Настя отрицательно покачала головой, но мужчина не убирал руку, продолжая протягивать ей леденец.
— Бери, бери, не бойся, — настаивал он. — Ты маму, что ли, ждешь? А мама где?
— Мама ушла, — всхлипнула Настя, и слезы снова потекли по ее щекам. — Сказала ждать, а сама не вернулась.
— Ой, беда какая, — притворно посочувствовал мужчина, и маленькие глаза его заблестели каким-то нехорошим огоньком. — А хочешь, я тебя к маме отведу? Я знаю, где твоя мама. Пойдем со мной, я тебя провожу.
Настя посмотрела на него с сомнением. Ей совсем не хотелось идти с этим противным дядькой, но она очень-очень хотела найти маму. Мама, наверное, тоже ее ищет и волнуется. И девочка, поколебавшись еще секунду, кивнула и спрыгнула с лавочки.
Мужчина довольно осклабился, взял Настю за руку своей потной ладонью, и они пошли по аллее в сторону бокового выхода из парка, туда, где было меньше людей, где начинались гаражи.
Настя шла и чувствовала, как внутри нарастает страх. Рука дядьки была холодной и влажной, и он сжимал ее слишком сильно, больно. Ей хотелось вырваться и убежать, но она боялась.
И вдруг, откуда-то сзади, раздался громкий, отчаянный крик:
— Настя!
Девочка обернулась и увидела папу. Он бежал к ней со всех ног, размахивая руками, и лицо у него было такое, какого она никогда не видела — бледное, с полными ужаса глазами.
— Настя! — кричал он на бегу. — Настя, стой!
А рядом с папой бежала бабушка, тоже запыхавшаяся, с красным лицом, и тоже кричала что-то, но слов было не разобрать.
Мужчина, державший Настю за руку, увидел бегущих взрослых, и его перекосило от злости. Он выпустил руку девочки и, не говоря ни слова, быстро зашагал прочь, свернув в кусты и скрывшись за деревьями.
Настя рванула к папе, и через секунду он уже подхватил ее на руки, прижал к себе, целуя в мокрые от слез щеки, в лоб, в волосы.
— Настенька, доченька, — бормотал он сквозь слезы, которые уже не мог сдерживать. — Живая, слава Богу, живая. Ты как? Ты цела? Он тебя не обидел? Не трогал?
— Не трогал, папа, — всхлипывала Настя, прижимаясь к нему и чувствуя, как страх понемногу отпускает. — Он конфетку давал, хотел к маме отвести. А я испугалась, папа, я очень испугалась.
— Конечно испугалась, — подбежавшая бабушка тоже гладила ее по голове дрожащей рукой. — Но никогда, слышишь, никогда никуда не ходи с чужими дядями, что бы они тебе ни говорили.
— Я знаю, бабушка, — кивнула Настя, вытирая слезы кулачком. — Но я маму хотела найти... Я думала, он правда знает, где мама.
Саша еще крепче прижал дочь к себе и поднял глаза. В нескольких метрах от них, пошатываясь, стояла Оля. Она как-то умудрилась добрести до них, услышав крики. На лице ее, там, куда пришлась пощечина, горел красный след, волосы растрепались, вид был жалкий и потерянный.
— Настя... — пробормотала она, делая шаг к дочери. — Доченька, ты нашлась... А я тебя искала, искала...
— Не подходи к ней! — рявкнула Валентина, загораживая внучку от невестки. — Не смей к ней подходить, пьянь проклятая! Из-за тебя, из-за тебя все это! Если бы не мы, если бы Саша не почуял неладное, если бы не прибежал вовремя, нашу Настю уже... — она не договорила, только махнула рукой и отвернулась, чтобы скрыть слезы.
Оля смотрела на мужа, на свекровь, на дочь, и, кажется, только сейчас начинала понимать, что произошло. Глаза ее, мутные, расширились, в них мелькнуло что-то похожее на ужас.
— Саша... — прошептала она, протягивая к нему руку. — Саш, я не хотела... Я только чуть-чуть, расслабиться... Я не знала, что так получится...
Но Саша даже не взглянул на жену. Он смотрел на дочь, которая прижималась к нему, все еще вздрагивая от рыданий.
— Пойдем, доченька, — сказал он тихо, не обращая внимания на жену. — Пойдем домой. Бабушка с дедушкой нас отвезут.
Он понес Настю к выходу из парка, где их ждала машина родителей. Валентина, бросив на невестку уничтожающий взгляд, пошла следом. Петр Иванович покачал головой и тоже направился к машине.
Оля осталась одна. Она стояла посреди аллеи, пошатываясь, и смотрела, как они уходят. Никто не обернулся, никто не позвал ее с собой. Она была одна в этом парке, пьяная, потерянная, никому не нужная.
Она побрела к лавочке и рухнула на нее, уронив голову на руки. Мысли путались, в голове шумело, и только одно чувство билось где-то глубоко внутри, пробиваясь сквозь алкогольный туман — чувство непоправимости. Все кончено. Она это поняла.
Родители довезли Сашу с Настей до дома и поднялись с ними в квартиру. Валентина, едва переступив порог, снова завела свою шарманку, и на этот раз Саша не мог мать остановить, потому что в каждом ее слове была правда.
— Я же тебе говорила! — восклицала мать, расхаживая по комнате и размахивая руками. — Я же тебе говорила с самого начала, Сашка! Не женись на ней, не приводи в дом эту девку с безумными глазами! А ты — любовь, любовь! Вот она, твоя любовь! Дочь чуть не угробила! Ты понимаешь, что могло случиться? Понимаешь?!
— Мам, хватит, — устало сказал Саша, усаживая Настю на диван в гостиной и включая телевизор, чтобы отвлечь ее. — Настя здесь, с нами, все хорошо.
— Хорошо?! — мать всплеснула руками. — Да если бы не мы, если бы ты не прибежал вовремя, этого «хорошо» могло и не быть! А она, — мать ткнула пальцем в сторону двери, будто Оля стояла там, — она в это время в кустах водку жрала! Алкашка проклятая! И ты, ты собираешься с ней жить дальше? Ты будешь рисковать своей дочерью снова и снова?
Саша молчал. Он смотрел, как Настя, успокаиваясь, вцепилась в пульт и переключает каналы, и думал о том, что мать права. Абсолютно права. Он не имеет права рисковать Настей. Он не может больше закрывать глаза на Олины срывы, на ее пьянство, на ее равнодушие к дочери. Это была последняя капля. Та самая, после которой уже нет пути назад.
— Я завтра подам на развод, — обреченно вымолвил он.
Мама замерла на полуслове, уставившись на Сашу. Отец, стоявший в дверях, крякнул, но ничего не сказал.
— Наконец-то, — выдохнула Валентина Петровна, и лицо ее смягчилось. — Наконец-то до тебя дошло, Сашенька. А то я уж думала, ты так и будешь терпеть эту...
— Мам, не надо, — перебил он ее. — Не надо сейчас. Идите домой. Я сам разберусь.
— А может, мы останемся? — забеспокоилась мать. — Вдруг она явится, буянить начнет? А ты с Настей один...
— Не явится, — отрезал Саша. — И если явится, я сам разберусь. Идите.
Родители переглянулись, но спорить не стали. Попрощались с внучкой, поцеловали ее, и ушли.
Саша закрыл за ними дверь, чувствуя, как силы оставляют его. Он постоял несколько минут, потом глубоко вздохнул и пошел на кухню. Надо было накормить Настю. Она, наверное, голодная.
Он разогрел оставшиеся с утра блины, налил теплого молока и позвал дочку. Настя ела молча, быстро, видно, и правда проголодалась. А Саша сидел напротив, смотрел на нее и думал о том, как сильно любит эту маленькую девочку с темными косичками и огромными карими глазами, такими же, как у матери. И как же он ненавидит сейчас ту, другую, из-за которой они все это пережили.
После обеда он включил Насте мультики, а сам прошел в спальню. Достал с антресолей старую сумку, раскрыл ее на кровати и начал собирать вещи Оли. Делал он это спокойно, методично, без злости. Просто потому, что так надо. Потому что другого выхода не было.
Он складывал в сумку ее платья, кофты, джинсы, нижнее белье, и в голове прокручивал события сегодняшнего дня, как страшный фильм, от которого невозможно оторваться. Вот она улыбается, печет блины. Вот в глазах ее мелькает тот самый лихорадочный блеск. Вот она говорит: «Мы в парк пойдем». А вот он видит ее, пьяную, шатающуюся, и понимает, что Насти рядом нет. А потом этот ужас, когда он бежал по парку, и эта мысль, от которой сердце останавливалось: а вдруг не найдут, вдруг уже поздно...
Он вспомнил мужика, который держал Настю за руку, его гнилую улыбку, его бегающие глазки. Если бы они опоздали на минуту, на две... Господи, об этом даже думать было страшно.
Саша застегнул сумку и поставил ее у двери в прихожей. Все. Олины вещи собраны. Осталось только дождаться ее и сказать, чтобы уходила. Или не дожидаться, а просто выставить сумку за дверь и сменить замки. Он еще не решил. Но то, что их совместная жизнь закончена, он знал точно.
Он вернулся в комнату, сел рядом с Настей на диван и обнял ее. Дочка прижалась к нему, не отрываясь от мультиков.
— Пап, а мама где? — спросила она вдруг, не поворачивая головы.
Саша вздохнул.
— Мама... мама пока не придет, доченька. Ты не переживай, мы с тобой справимся.
Настя помолчала, переваривая услышанное, а потом сказала тихо:
— А я знаю, пап. Мама опять выпила. Она всегда после этого становится странная и забывает про меня.
Саша почувствовал, как сердце сжимается от боли. Ребенок, маленький ребенок, уже все понимает. Уже научился распознавать состояние матери и бояться его. Это ли не самое страшное, что может быть?
— Прости, доченька, — прошептал он, целуя ее в макушку. — Прости, что так вышло. Но больше этого не будет, обещаю.
Они сидели так, обнявшись, смотрели мультики, и постепенно напряжение отпускало. Настя задремала прямо у папы на плече, утомленная пережитым днем. Саша осторожно перенес ее в кроватку, укрыл одеялом и долго стоял над ней, глядя на безмятежное, спящее личико.
А в парке, на лавочке, все еще сидела Оля. Вечер опускался на город, становилось прохладно, но она не замечала этого.
Она не знала, сколько просидела так. Очнулась оттого, что кто-то тронул ее за плечо. Подняла голову и увидела перед собой пожилую пару, которая смотрела на нее с тревогой.
— Девушка, вам плохо? — спросила женщина. — Может, вызвать скорую?
Оля отрицательно покачала головой, с трудом поднялась с лавочки и, пошатываясь, побрела к выходу из парка. Куда идти, она не знала. Домой? Там Саша, там его родители... Нет, домой нельзя.
К Людмиле Степановне? Можно, конечно, но Людмила Степановна опять будет читать нотации, опять будет говорить про ее слабость, про то, что она губит себя...
НАЧАЛО ТУТ....
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ...