От автора: Если вы впервые читаете этот рассказ, лучше начать с самого начала истории. Многие события, персонажи и детали берут своё начало в первой части, и без неё некоторые моменты могут быть непонятны. Это вторая серия цикла о странствиях священника Иоанна. Начать читать цикл можно здесь: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Глушенец спал. Днём он был таким же, как десятки других городков — шумный, пыльный, упрямо живой. По утрам звенели ведра у колодца, ругались бабы, хлопали ставни, скрипели телеги. К обеду улицы наполнялись голосами, запахом хлеба и конского пота. К вечеру всё стихало, и город втягивал в себя шум, как вода — камень.
Мальчик проснулся сам. Не от крика, не от кошмара, просто так, сам не зная от чего. Он лежал, не двигаясь, и слушал дом.
Где-то в сенях скрипнула доска, в печи тихо потрескивал огонь, мать за перегородкой перевернулась и снова затихла. Всё было как всегда. И всё же — не так. Он повернул голову к окну и приподнялся на локтях. Луна висела низко, и её свет ложился во двор неровными пятнами. В этом свете двигалась фигура.
Отец.
Он шёл, не спеша, по знакомой тропке, как ходил каждую ночь, когда требовала нужда. Рубаха на нём белела в темноте, шаги были уверенные, но сонные. Он не оглядывался. Мальчик уже хотел было отвернуться. Но не отвернулся.
Отец дошёл до нужника — старого, перекошенного, с дверью, которая всегда скрипела одинаково. Вошёл. Скрип. Дверь закрылась. И стало тихо.
Звук появился не сразу. Сначала — едва заметный, будто где-то под землёй провели рукой по сырой стенке. Его можно было бы не услышать, если бы не эта странная тишина вокруг. Потом звук повторился, стал вязким, неприятным, и в нём появилось движение. Мальчик наклонился ближе к окну.
Под дверью, в самой чёрной щели, что-то шевельнулось. Сначала он решил, что это тень, потом — что грязь, но грязь не двигается так. Из темноты медленно вытекло что-то серое, влажное. И оно не расползалось, а собиралось, наползая само на себя, как будто множество маленьких тел действовали как одно. Как мокрицы. Их было слишком много, и они поднимались вверх, будто тянулись к тому, кто был внутри.
В этот момент отец что-то сказал — обычным голосом, сонным, с лёгким раздражением, как говорят, когда не понимают, кто мешает делать свои дела. Он не успел договорить. Крик вырвался сразу, резкий, такой, что мальчик почувствовал, как у него внутри всё сжалось.
Дверь дёрнулась, и из темноты нужника вырвалось тело отца, а за ним нечто длинное, гибкое, сплетённое из той же шевелящейся массы. Оно обвило ногу, и отца рвануло назад. Он ухватился за косяк, пытаясь удержаться. Сначала это выглядело почти как борьба с чем-то обычным, как если бы он застрял или поскользнулся, но в следующую секунду стало ясно, что сила, тянущая его вниз, не имеет ничего общего с человеческой.
Его потянуло уверенно, без рывков, как тянут то, что уже не убежит. Он ударился бедром, пальцы соскользнули, и крик стал глуше, захлебнулся, будто его сразу же чем-то накрыли. Всё произошло быстро — слишком быстро для настоящей борьбы. Ещё мгновение назад он был здесь, и вот уже исчез, будто под ним не было дна.
Шорох оборвался так же внезапно, как начался. Серая масса осела, распалась и втянулась обратно в темноту, оставив после себя только пустоту и ту же самую щель под дверью. Дверь медленно закрылась, скрипнула, заняла своё место, и двор снова стал таким, каким был минуту назад.
Мальчик стоял у окна и не двигался. Он не кричал, не звал, даже не дышал какое-то время, просто смотрел туда, где всё только что случилось, и пытался понять, было ли это на самом деле. И только спустя несколько долгих ударов сердца до него дошло, что в доме ничего не изменилось: мать спала, печь тихо трещала, и никто, кроме него, не услышал и не увидел того, что произошло.
***
К полудню дорога вывела их к Глушенцу. Весна в этих местах уже взяла своё: снег сошёл почти полностью, только в тени за амбарами ещё лежали серые, слежавшиеся пятна, больше похожие на грязь, чем на снег. Дорога раскисла, но местами уже подсохла, и сапоги не тонули так, как ещё неделю назад. Воздух был тёплый, мягкий, пах талой водой, землёй и дымом.
Глушенец показался из-за редкого перелеска — низкий, тёмный, с неровными крышами и ленивым дымом над избами. Обычный городок, ничем не примечательный. Иоанн свернул с дороги, не останавливаясь, и направился внутрь. Яга пошла следом, чуть придерживая юбку, под которой скрывалась костяная нога. Она двигалась легко, почти бесшумно, и только редкий внимательный взгляд мог бы уловить в её походке что-то не совсем человеческое. За её спиной тихо скрипнула корзина.
— Весна, — пробормотал Колобок, лениво перекатываясь внутри. — Грязь, сырость, люди радуются, будто жизнь наладилась… Люблю это время. Все расслабляются. Самое удобное время года.
— Для кого? — спросила Яга, не оборачиваясь.
— Для всякой дряни, — довольно ответил он.
Иоанн шёл впереди и не вмешивался в разговор. В эти дни он вообще говорил меньше обычного. Не потому что не хотел — просто не было привычного отклика.
Раньше в такие моменты, на дороге, в тишине, в паузах между словами, он слышал голос. Спокойный, насмешливый, иногда раздражающий, но живой. Акакий не замолкал надолго, даже если пытался. Он комментировал, спорил, язвил, вмешивался в мысли, как будто имел на это полное право. Теперь было пусто. И он боялся, что это не сулит ничего хорошего. Так думала и Яга.
Иоанн уже не раз ловил себя на том, что ждёт — почти невольно — очередной реплики, замечания, даже насмешки. Но в ответ была только тишина.
Они вошли в город. Улицы были людные, но без обычной весенней суеты. Люди двигались медленнее, разговоры обрывались быстрее, взгляды задерживались чуть дольше, чем нужно. Кто-то крестился, заметив рясу Иоанна, кто-то кивал, уступая дорогу.
— Батюшка, Христос Воскресе, — окликнула его женщина у колодца, — не из наших будете?
— Странствующий, Воистину Воскресе, — ответил он.
Она кивнула и тут же переглянулась с другими.
— Вы как благословение небес. У нас тут… — начала она и запнулась. — Беда.
Слово прозвучало тихо, но его услышали все рядом.
— Люди пропадают, — сказал стоявший неподалёку мужик, не дожидаясь, пока она соберётся с духом. — Ночью. Выходят…по своим делам и всё.
— В нужниках, — добавила старуха, почти шёпотом.
Колобок тихо хрюкнул в корзине.
— Вот это я понимаю, — пробормотал он. — Необычное место для смерти. С фантазией.
Яга едва заметно шевельнула рукой, и он затих, только зубы тихо клацнули в темноте. Иоанн слушал, не перебивая. В этих словах не было истерики, только усталость и попытка удержать привычный порядок вещей, в котором даже смерть должна быть понятной.
— Пропадают когда идут в нужник? Свидетели есть? — спросил он.
Люди переглянулись.
— Мальчишка один, — нехотя сказал мужик. — Говорит, отца утащило. Да мало ли что ребёнку померещится. Описать толком ничего не смог. И с тех пор молчит.
Женщина у колодца покачала головой.
— Не померещится так, — сказала она тихо. — Он после этого совсем шуганный какой-то стал. И посмотрите. Идут и пропадают...
Яга чуть повернула голову, будто прислушиваясь не к людям, а к самому месту.
— Тут не просто дух, — сказала она негромко. — Что-то слиплось. Что-то, что не должно было быть вместе.
Иоанн кивнул. Он уже чувствовал это — не так, как Яга, но достаточно, чтобы понять: дело не в обычной нечисти. Он поймал себя на мысли, что снова ждёт — будто сейчас, в этот момент, в голове прозвучит знакомый голос: язвительное замечание, насмешка, короткое объяснение. Акакий обычно не упускал таких случаев.
— Нам бы остановиться где, — сказал он после паузы. — На день-другой.
Люди переглянулись, и один из мужиков кивнул в сторону площади.
— Церковь есть. Старая. Батюшка наш помер давно, а другого не прислали. Пустует. Там и переночуете.
— Не заперта? — уточнил Иоанн.
— А кому её запирать… — устало ответил тот. — Стоит себе.
Яга молча посмотрела в ту сторону, куда показали, и первой пошла, не задавая лишних вопросов. Колобок в корзине тихо заворочался.
— Очень гостеприимно, — пробормотал он. — Старая, холодная церковь, не май месяц всё-таки...
— Помолчи, — сказала Яга.
Церковь стояла чуть в стороне от жилых домов, на пригорке, где земля уже подсохла сильнее. Небольшая, деревянная, потемневшая от времени, с перекошенным крыльцом и потускневшим крестом. Дверь поддалась легко, без сопротивления.
Внутри было прохладно и тихо. Запах старого дерева, воска и пыли держался в воздухе, будто время здесь остановилось и не спешило двигаться дальше. Иконы потемнели, некоторые покосились, на полу лежала тонкая пыль, не тронутая шагами.
Яга прошла внутрь, огляделась, провела пальцами по краю аналоя. Колобок высунулся из корзины ровно настолько, чтобы увидеть помещение.
— Ну хоть крыша есть, — заметил он. — Уже роскошь.
Иоанн поставил посох у стены, снял с плеча суму. Он огляделся недолго, будто всё здесь было для него привычным, даже в запустении. Потом обернулся к Яге.
— Я схожу к мальчику.
Она посмотрела на него внимательно.
— Один?
— Так лучше, — ответил он спокойно. — С тобой говорить не станут. Без обид. Заметил, как смотрели на тебя.
Яга усмехнулась едва заметно.
— Да, я слишком хороша для их бед, — сказала она без тени скромности. — И слишком рыжая.
Колобок тихо хихикнул.
— И слишком не человек.
Она слегка толкнула корзину, и он замолк. Иоанн уже был у двери.
— Если что-то начнётся — почувствуешь, — добавил он.
— Почувствую, — кивнула Яга.
Он вышел, прикрыв за собой дверь, и снова оказался на тёплом весеннем воздухе. Город жил своей жизнью, но теперь он видел в ней трещину — тонкую, почти незаметную, но уже достаточную, чтобы через неё просачивалось нечто чужое.
Добрые люди проводили его к дому мальчика, который видел, как утащило его отца. Мужика звали Степан.
Работяга, из тех, что с весны до осени живут в поле, а зимой чинят, что за год износилось. Дом его стоял на краю деревни, без лишнего — сруб крепкий, крыша подлатана, у стены прислонены грабли и коса, уже наточенная к сенокосу. Всё в нём говорило о жизни простой и ровной, такой, в которой беда не должна приходить из ниоткуда. Двор был открыт, как и у многих здесь.
Он постучал.
Женщина открыла не сразу. Лицо у неё было уставшее, глаза покрасневшие.
— Батюшка? — спросила она, будто не веря.
— Христос Воскресе, хозяюшка, — ответил Иоанн. — Слышал о вашем горе.
Она замялась, потом отступила, пропуская его внутрь. В доме пахло тем же, чем и в других домах, но слабее — как будто жизнь здесь на время притихла. Он сразу почувствовал это. Не магией, не силой — просто как человек, который слишком часто видел такие места.
— Сын где? — спросил он тихо.
Женщина кивнула в сторону лавки. Мальчик сидел там, подтянув ноги, и смотрел в одну точку. Он не поднял головы, когда вошёл Иоанн, и не пошевелился.
Иоанн подошёл ближе, не спеша, не делая резких движений. Священник не торопился говорить. Он сидел рядом с мальчиком, давая тишине немного времени, словно она могла сама сделать за него половину работы. Но мальчик не двигался. Только пальцы его были напряжены, будто он всё ещё держался за что-то невидимое.
Женщина стояла у стола, сжимая край платка, и не выдержала первой.
— Он не говорит, батюшка… — сказала она глухо. — С того самого утра. Сидит вот так и молчит. Я уж и трясла его, и уговаривала… всё одно.
Она тяжело вздохнула и опустилась на лавку напротив.
— Степан мой…муж, он ведь всегда так ходил. Ночью. Встал, вышел — и обратно. Всю жизнь так. И я спала крепко, как убитая. Устанешь за день — и хоть гром греми, не услышишь.
Она посмотрела на Иоанна, и в глазах её было не столько отчаяние, сколько растерянность.
— Что же это происходит, батюшка?.. Степан мой ведь не один. Уже сколько людей… Один, второй… Говорят, и женщина была. Всё одно и то же.
Она перекрестилась торопливо, будто сама не верила в силу этого жеста.
— А Ванечка… — кивнула она на мальчика. — Сказал, что отца что-то утащило. Прямо туда… в яму. Прости Господи. С тех пор не произнес ни слова.... Да только мы ж смотрели. Яма-то неглубокая. Он бы там и не утонул толком… А если б и утонул — где тело? Куда делся? Земля его не проглотит же…
Мальчик едва заметно дёрнулся, но головы не поднял.
— Я думаю… — продолжила она, уже тише, будто оправдываясь, — Ванечка, может, сон плохой увидел. Ночью ведь всё мешается… страх, тени… Вот и привиделось ему. А он ребёнок, ему много не надо.
Она снова посмотрела на Иоанна, теперь уже с усталой, почти раздражённой беспомощностью.
— И не понимаю я… зачем вас звать? — сказала она. — Тут стражей надо, людей толковых. А не… — она осеклась, но всё же закончила, — не священника. Может убийца какой забрел к нам?
В её голосе не было злости — только отчаяние, которое ищет хоть какую-то опору.
— Что вы сможете сделать?.. — добавила она тихо. — Ох, горе мне… горе…
Иоанн не сразу ответил. Он смотрел на мальчика, потом на женщину, потом снова на мальчика. И только потом сказал, спокойно, без нажима:
— Это был не сон. И то, что забрало вашего мужа, вовсе не человек....
Женщина замерла. Иоанн чуть наклонился вперёд, но не к ней — к мальчику.
— Оно было в яме, — произнёс он тихо. — И вылезло, когда твой отец был там.
Мальчик сжал пальцы сильнее.
— Оно не человек, — продолжил Иоанн. — И не зверь. И ты это знаешь.
Тишина в доме стала другой. Женщина смотрела на него широко раскрытыми глазами, не решаясь ни поверить, ни возразить. Она слушала, сжимая платок в руках, и чем дольше Иоанн говорил, тем сильнее в её взгляде проступало сопротивление — не злость, а упрямая попытка удержаться за привычный, понятный мир.
— Люди тут… — начала она, чуть помедлив, — сами знаете какие. Суеверные. Стоит кому слово сказать — так уже и понеслось. Кикиморы, лешие, черти… Уже и про болотную кикимору говорили, прости Господи. Будто она в нужнике поселилась.
Она криво усмехнулась, но улыбка не удержалась.
— Но вы-то, батюшка… — она посмотрела на него внимательнее. — Вы ж человек церкви. Неужто и вправду думаете, что его… нечисть какая забрала?
Иоанн не ответил. Он даже не посмотрел на неё. Вопрос будто прошёл мимо него. Всё его внимание оставалось на мальчике.
— Ваня, — сказал он тихо, — то, что забрало твоего отца, не остановится.
Мальчик сидел, опустив голову, и казалось, не слышит. Но плечи его чуть напряглись.
— Оно будет продолжать, — продолжил Иоанн тем же ровным голосом. — Пока его не остановят.
Женщина хотела что-то сказать, но не решилась.
— Помоги мне понять, что это, — добавил он. — Я смогу помочь.
Тишина снова растянулась. Долгая, тяжёлая. В ней слышно было, как в печи треснула головешка и как за стеной прошёл ветер, задевая крышу. Мальчик не поднимал головы. Иоанн не торопил. Он ждал столько, сколько нужно. Прошла минута. Может, больше. И когда стало казаться, что ответа не будет, что страх уже слишком глубоко засел и не даст пробиться ни одному слову, мальчик едва слышно вдохнул.
И сказал. Тихо, почти шёпотом, будто боялся, что его услышат не только в этом доме:
— Оно… страшное. Всё… в мокрицах. Они… как одно. Шевелятся… и смотрят.
Он сглотнул, с трудом.
— У него… нет лица. Оно схватило… — он замолчал, дыхание сбилось. — За ногу. Щупальцем. И утянуло… туда.
Он больше не смог говорить. Только смотрел куда-то в пол, как будто снова видел всё это. Женщина перекрестилась дрожащей рукой. А Иоанн медленно кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.
***
Когда Иоанн вернулся к церкви, солнце уже клонилось к вечеру, и тёплый свет ложился на покосившееся крыльцо, делая старое дерево почти живым. Внутри было так же тихо, как он их и оставил, но эта тишина уже не казалась пустой.
Яга сидела у стены, прислонившись плечом к потемневшим доскам, и что-то перебирала в руках — сухие травы, судя по запаху. Колобок лежал рядом в корзине, но не спал: челюсти его тихо постукивали, будто он всё это время чем-то был недоволен.
— Ну наконец-то, святоша, — пробурчал он, едва Иоанн переступил порог. — А то я уж думал, тебя там тоже в нужник утащили. Было бы, конечно, символично.
Яга даже не подняла глаз.
— Замолчи, — сказала она спокойно. — Ты наказан.
Колобок фыркнул, но замолчал, только зубы ещё раз тихо клацнули.
— Я что-то пропустил? — спросил Иоанн, наблюдая эту непривычную картину.
— Сюда приходили, — спокойно сказала Яга. — Сначала одна, потом ещё двое. Под видом добрых дел — воды принести, еды. Глазели, на меня. Народ тут, не такой как везде, они какие-то... странные что ли...
Колобок оживился.
— Я их напугал, — довольно вставил он. — Совсем чуть-чуть. Показался, поговорил. Один даже икону выронил, представляешь?
Яга медленно повернула к нему голову.
— И за это получил, — добавила она. Колобок недовольно зашипел.
— Да ничего я не сделал! Просто… обозначился. Представляешь, святоша, пришли тут, пялятся, шепчутся. Того и гляди, спалят Ягу вместе с этой церквушкой.
— Вот именно, — сказала Яга ровно. — Они и так с подозрением отнеслись ко мне, а еще ты тут со своим спектаклем.
— Ой, да что с них взять, — буркнул он. — Люди эти, даже за церковью не ухаживают. Помер поп и вера вместе с ним. И по делом им.
Иоанн слушал вполуха. Мысль уже сложилась, но ответа всё равно не было.
— Если это не просто нечисть, — сказал он. — И не просто дух, то что это?
Яга встала, прошлась по церкви медленно, будто прислушиваясь не к словам, а к самому месту, к воздуху, к тому, что в нём осталось.
— Это… — она на мгновение замолчала, подбирая слово. — Слипшееся. Я думаю, что это грязная сущность. Душа… не самая хорошая при жизни.
Она провела пальцами по деревянной стене, словно проверяя что-то невидимое.
— Умер он плохо. Не просто умер — сгнил, можно сказать. В грязи, в гнили, среди того, что жрёт и ползает. И душа его не ушла. Не смогла.
Иоанн смотрел на неё внимательно.
— И она приняла форму того, в чём умерла, — сказал он.
Яга кивнула.
— Да. И теперь это одно и то же.
Колобок тихо засмеялся.
— Человек, который стал тем, в чем жил и в чем помер. Это даже красиво, если подумать.
— Его не отпели, — добавила Яга. — Скорее всего, некому было. А значит, он остался.
Иоанн чуть нахмурился.
— Тогда он должен быть привязан к месту.
— Должен, — согласилась Яга. — И скорее всего, к тому самому. Где умер. Но, он может переходить по нужникам в разных частях этого захолустья..., о чем и говорит пропажа разных людей, в разных местах.
Она посмотрела на него прямо.
— Нам нужен старожил. Кто-то, кто помнит. Были ли здесь такие смерти. Грязные.
Колобок приподнялся в корзине.
— И желательно в нужнике, — добавил он с удовольствием.
Яга бросила на него взгляд, но на этот раз не стала одёргивать.
— Да, — сказала она. — Скорее всего, именно там.
Иоанн кивнул.
***
Ночь в Глушенце была тёплой, не по-весеннему мягкой. Земля уже отдала холод, и воздух держал в себе запах сырости, талой воды и дыма от печей, которые топили больше по привычке, чем по нужде. Луна висела низко, и при её свете улицы казались шире, чем днём, а тени — гуще.
Иоанн шёл спокойно, не ускоряя шаг. В таких местах спешка только привлекает лишнее внимание, а внимание здесь было и без того.
Окна жили.
Не все, но многие. В тёмных проёмах мелькали лица, чуть приоткрывались ставни, кто-то шептался, думая, что его не слышно. Любопытство здесь было сильнее страха. Люди знали, что ночью лучше не выходить, знали, что происходит что-то дурное, но всё равно тянулись посмотреть, кто идёт, зачем, куда. Особенно если это был чужой, да ещё и священник.
— Батюшка пошёл…
— Куда это он?..
— Говорили же, не ходить ночью…
Шёпот тянулся за ним, как лёгкий след, но никто не выходил. Смотреть — да. Вмешиваться — нет.
Старожила он нашёл сразу, ведь в таких местах всегда есть человек, к которому идут за словом, даже если не признают этого вслух. Старик жил в доме побольше прочих, с широкой лавкой у стены и старым, но ещё крепким забором. Дверь открыл неохотно, долго всматривался в Иоанна, прежде чем впустить.
Внутри было тепло и сухо. Старик сел напротив, не предлагая ни еды, ни воды, только ждал, что скажет гость. Иоанн не стал ходить вокруг да около.
— В городе люди пропадают, — сказал он. — Ночью. В нужниках.
Старик кивнул.
— Знаю.
— Мне нужно понять, что это. Были ли здесь раньше… похожие случаи.
Старик посмотрел на него внимательнее, но без удивления.
— Нет, — сказал он после паузы. — Не было.
Он сказал это уверенно, как человек, который либо знает, либо привык так говорить. Иоанн не отвёл взгляда.
— Ничего странного? Ни смертей, ни пропавших?
Старик нахмурился, задумался, потом покачал головой.
— Нет. Люди умирают, как и везде. Старость, болезнь, работа. Но чтобы так… нет. Только сейчас.
Он уже собирался отмахнуться, закончить разговор, но вдруг добавил, будто вспомнил нечто незначительное:
— Был, правда… один.
Иоанн чуть подался вперёд.
— Кто?
Старик поморщился.
— Да никто. Бродяга какой-то. Не местный. Появился пару лет назад. Полоумный, говорят. Шастал по дворам, людей пугал. Особенно ночью. В нужниках.
Он усмехнулся криво.
— Дурак, в общем. Народ сначала терпел, потом надоело. Поймали да прогнали. Ушёл он, — старик пожал плечами.
— Имя? — спросил Иоанн.
— Да кто ж его знал, — отмахнулся старик. — Таких не запоминают.
Он посмотрел на Иоанна уже с явным раздражением.
— Всё, что знал — сказал. Больше тут нечего искать.
Иоанн поднялся.
— Спасибо.
Старик только кивнул, уже потеряв к нему интерес.
Когда он вышел, ночь стала гуще. Шёпот в окнах не исчез, но стал осторожнее, будто люди чувствовали, что разговоры закончились, а дело только начинается.
Иоанн остановился на улице, огляделся. Полоумный бродяга. Пугал людей в нужниках. Прогнали. Или думали, что прогнали. Он медленно вдохнул тёплый ночной воздух.
Если Яга права — а она, как правило, права — то он не ушёл. Он остался. И умер так, как жил. Никому не нужный, забытый, в грязи, среди того, что ползает и жрёт. И никто этого даже не заметил.
Иоанн свернул с улицы туда, где дома стояли реже, где за заборами уже начинались пустоты — заброшенные дворы, покосившиеся избы, заросшие крапивой и прошлогодней травой. Здесь было темнее, тише. Он шёл медленно, внимательно, прислушиваясь не столько к звукам, сколько к ощущению.
Первый заброшенный двор был окутан тишиной и запахом сырости. Дверь дома приоткрыта, крыша местами провалилась. За домом стоял нужник — старый, перекошенный, с провалившейся стенкой.
Иоанн подошёл ближе. Запах ударил сразу — тяжёлый, гнилой, с примесью сырости и чего-то живого. Не просто старый нужник. Что-то большее. Но здесь было пусто.
Иоанн шагнул внутрь.
Тьма там была плотнее, чем снаружи, будто свет сюда не доходил до конца. Он сделал ещё шаг, и в этот момент тишину разрезал странный звук. Он опустил взгляд. Щель. И движение в ней. Он не успел отреагировать.
Масса вырвалась вверх мгновенно — не медленно, как тогда, у мальчика, а резко, с жадностью. Серая, живая, скользкая. Щупальце ударило по ноге, обвилось вокруг голени, сжалось.
Иоанн рванулся назад, но поздно. Его дёрнуло вниз. Сильнее, чем ожидалось.
Он ударился о край, рука сорвалась с косяка, и на мгновение он действительно почувствовал, как теряет равновесие. Слишком быстро. Слишком неожиданно. Он не взял с собой свою сумку. Не взял ничего. И это стало ошибкой.
Он успел упереться второй ногой, перехватить край двери, но тварь уже тянула. Не рывками — уверенно, как будто знала, что делает. Из темноты поднялась вся масса.
Она не просто двигалась — собиралась. Слипалась, вытягивалась вверх, принимая форму, в которой угадывался человек. Перекошенный, распадающийся, состоящий из тысяч мелких тел, которые всё время шевелились. Голова. Плечи. Руки — слишком длинные. И всё это — живое.
Иоанн стиснул зубы и ударил свободной ногой. Бесполезно. Нога прошла сквозь, разметала часть массы, но она тут же собралась обратно, будто он ударил воду. Щупальце сжалось сильнее.
Его потянуло вниз. Ещё немного — и он уйдёт туда же. В темноту. Без следа. И в этот момент тварь наклонилась ближе. Лица у неё не было. Но оно было.
Провал, в котором что-то шевелилось, собиралось, распадалось, и в этом движении угадывалось внимание. Иоанн выдохнул сквозь зубы и ударил рукой прямо в эту массу, вкладывая не силу — волю.
На мгновение тварь дрогнула. Этого хватило, чтобы не уйти вниз сразу. Но не больше. Она снова потянула. Сильнее.
И тут снаружи раздался знакомый, раздражённый голос:
— Святоша, ты уже всё? Или еще занято?
В следующее мгновение в дверной проём влетело что-то круглое.
— Держись, святое недоразумение!
Колобок врезался прямо в массу. И… исчез. Просто провалился внутрь, как камень в грязь. На секунду всё замерло.
— Ой фууууу…Я передумал! — раздался его голос уже оттуда, снизу. — Тут отвратительно!
Тварь дёрнулась. Иоанн рванулся, воспользовавшись этим, но щупальце всё ещё держало.
В следующий миг за дверью вспыхнул ярко-зеленый свет.
— Встань-поднимись, встань-поднимись, на Божий свет явись, — зашептала заклинание Яга. Голос её был спокойный.
Масса замерла. Не вся — но достаточно, чтобы движение стало медленным, тяжёлым, как будто её прижали к месту.
— Держу, — добавила она.
Иоанн не стал терять время. Он вырвался, резко, с силой, оставив в хватке кусок этой серой массы. Та не сопротивлялась так, как прежде — заклинание Яги сковало её, заставило держаться в границах.
Он отступил на шаг, потом на второй. Внутри, из темноты, всё ещё доносилось:
— Святоша, я сейчас задохнусь! Живее!
— Давай! — рявкнула Яга.
Иоанн встал напротив твари. Теперь он видел её полностью. Человек, которого уже нет. И то, чем он стал. Он закрыл глаза на мгновение. И начал читать молитву. Не громко. Но каждое слово ложилось тяжело, как камень.
Тварь дёрнулась. Сначала слабо. Потом сильнее. Масса начала распадаться, словно то, что держало её вместе, ослабевало. Яга стояла, вытянув руку, и её лицо стало жёстким, сосредоточенным. Заклинание держало.
— Быстрее, — сказала она сквозь зубы.
Иоанн не ускорился. Он не мог. Слова должны были лечь правильно. Тварь закричала. Не голосом. Звуком. Глухим, мокрым, полным ярости и… страха.
Масса начала осыпаться. Мокрицы расползались, теряя связь, падая вниз, в яму, на пол, на стены. Форма исчезала.
— Я вылез! — радостно заорал Колобок, выскакивая наружу, весь в грязи и не в грязи. — Никогда. Больше. Ни-ког-да.
Последние слова молитвы прозвучали тише. И в тот же момент всё закончилось. Масса рассыпалась окончательно. То, что было существом, стало просто множеством мелких тел, уже не связанных ничем. И они быстро исчезли в темноте.
Яга опустила руку. Колобок лежал на земле, тяжело «дыша», если это вообще можно было так назвать.
— Ну всё, — сказал он наконец. — Теперь я официально ненавижу людей. И их привычки. Особенно ночные.
Иоанн стоял, глядя в тёмный провал.
— Он упокоился, — сказал он тихо.
Яга кивнула.
— Да. Теперь — да.
Ночь снова стала просто ночью.
***
Утро в Глушенце наступило тихо, почти обыденно, будто ночь не оставила после себя ничего, кроме сырой земли и лёгкого запаха весны. Люди вышли во дворы, занялись своими делами, заскрипели калитки, где-то зазвенели ведра у колодца. Город жил так, словно ничего не произошло.
Иоанн стоял у церкви, проверяя суму. Яга уже была готова в дорогу, поправляла платок, скрывая волосы, но даже так их рыжий цвет всё равно пробивался сквозь ткань. Колобок лежал в корзине, угрюмо молчал и время от времени тихо скрипел зубами, словно всё ещё не мог забыть пережитое.
— Запомню, — пробормотал он. — И отомщу. Когда-нибудь. Не знаю кому, но отомщу.
— Ты уже отомстил, — сказала Яга спокойно. — Сам себе.
Он недовольно фыркнул и затих.
Никто из горожан к ним не подошёл. Люди проходили мимо, кивали, отводили глаза, делали вид, что всё идёт как обычно. Вчерашний страх ушёл, растворился в утреннем свете, а вместе с ним ушла и память о том, что произошло. Так было проще.
Только двое вышли к ним. Женщина и мальчик. Она остановилась на расстоянии, будто не решаясь подойти ближе, потом всё же сделала шаг.
— Батюшка… — сказала она тихо. — Спасибо вам.
Слова дались ей с трудом, как будто она не привыкла говорить такое вслух. Иоанн кивнул.
— Теперь всё будет хорошо, — сказал он.
Она опустила глаза, кивнула в ответ. Мальчик стоял рядом, держась за край её юбки. Он выглядел спокойнее, чем вчера, но в глазах его осталась та же тень — не страх уже, а знание. Он посмотрел на Иоанна.
— А мой отец… — начал он и замолчал.
Женщина сжала его плечо, но не остановила. Мальчик всё же договорил:
— Где он сейчас?
— В лучшем месте, — сказал он спокойно. — Где нет боли. Он будет присматривать за тобой. А ты присматривай за матерью.
Мальчик кивнул. Женщина перекрестилась, тихо, почти незаметно. Они постояли ещё немного, потом ушли, не оглядываясь.
Иоанн взял свою сумку.
— Пора.
Они вышли из Глушенца той же дорогой, что и пришли. Город остался позади быстро, словно не хотел задерживать их ни на шаг дольше. Весна встречала их теплом, мягким ветром и дорогой, которая вела дальше. Некоторое время они шли молча. Потом Яга посмотрела на Иоанна.
— Всё ещё тишина?
— Да, — сказал он наконец. — И мне это не нравится.
Она кивнула.
— Мне тоже.
Колобок тихо хмыкнул из корзины.
— А мне вот как раз нравится. Если бы Акакий увидел, в какое… место я попал, он бы меня до конца века этим доставал.
Яга усмехнулась.
— Заслуженно.
Колобок скрипнул зубами.
— Большой начальник, — пробормотал он. — Нашёл время исчезать.
Иоанн ничего не сказал. Он смотрел вперёд, на дорогу, но мысли его были далеко не там. Тишина внутри не уходила. И от этого становилось только хуже.
Продолжение: