РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Поезд грохотал в ночи, унося их всё дальше на юг.
В вагоне было темно, хоть глаз выколи.
Пахло угольной пылью, ржавчиной и ещё чем-то неуловимо чужим —старой дорогой, чужими судьбами, которые перевозили эти вагоны до них.
Ванька привалился спиной к холодной стене, прижимая к себе Полинку.
Сестра дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого страха, то ли от всего сразу.
— Спи, — шепнул он ей. — Я покараулю.
Полинка уснула быстро — сказались три дня почти без сна.
Дышала во сне часто, вздрагивала, бормотала что-то.
Ванька гладил её по голове и смотрел в открытую дверь вагона.
За дверью проплывала ночная степь.
Луна то выходила из-за туч, то пряталась, и тогда степь становилась совсем чёрной, беспросветной.
Ковыль серебрился в лунном свете, бежал назад, провожал их.
Ванька думал об отце, о матери, о том, что ждёт впереди.
Страшно было, но внутри жило упрямое, злое чувство — выживем. Назло всем выживем.
Арсений сидел у двери, всматриваясь в темноту.
Не спал, только курил одну цигарку за другой, стряхивая пепел наружу.
— Далеко ещё? — спросил Ванька шёпотом.
— К утру будем где-то у станции большой, — ответил Арсений. — Там надо уходить.
Дальше поезда проверяют.
— Откуда знаешь?
— Знал одного, — усмехнулся Арсений.
— Бежал два раза. Первый раз поймали, второй — ушёл. Рассказывал.
Я запомнил.
Ванька кивнул.
Доверял он Арсению. Не за красивые глаза — за дело.
Рисковал парень не меньше их.
Под утро поезд стал замедляться. Лязгнули буфера, вагон качнуло, и они проснулись — все трое, будто по команде.
— Подъезжаем, — Арсений выглянул наружу.
— Станция впереди. Надо уходить сейчас, пока не остановились совсем.
— Как? — Полинка испуганно прижалась к брату. — Прыгать?
— А ты думала, по ступенькам сойдём? — Арсений усмехнулся, но без злости.
— Прыгать.
Я первый, покажу.
Ваня, ты за ней смотри.
Прыгайте в сторону от путей, кувырком, чтоб ноги не переломать. Готовы?
Они кивнули.
Поезд шёл уже медленно, но всё ещё опасно быстро.
Арсений выглянул, прицелился и прыгнул — мелькнул в темноте и пропал
. Ванька подтолкнул Полинку:
— Давай!
Она зажмурилась и прыгнула. Ванька — следом.
Удар о землю был жёстким.
Ванька покатился по откосу, обдирая руки о щебень, зарылся лицом в мокрую траву.
На секунду потерял ориентацию — где верх, где низ, где поезд, где сестра.
— Полинка! — крикнул он, поднимаясь.
Тишина.
Только поезд грохочет уходящими вагонами и где-то вдали свистит паровоз.
— Поля!
Никто не отозвался.
Ванька заметался вдоль путей, вглядываясь в темноту.
Начало светать, но ночь ещё держалась — серая, мутная, какая-то ватная.
И тут он понял: туман.
Густой, молочный туман поднялся от земли, скрыл всё вокруг.
В двух шагах ничего не видно. Ванька побежал в одну сторону, в другую — бесполезно.
Сестра словно сквозь землю провалилась.
— Полинка! Арсений! — кричал он, пока не охрип.
Где-то далеко, со стороны станции, залаяли собаки.
Потом послышались голоса — тревожные, злые. Проверка? Облава? Ванька замер, прислушиваясь. Голоса приближались.
Надо уходить. Сейчас же. Но как уйти, не найдя сестру?
Он сделал несколько шагов в сторону от голосов и провалился в овраг. Покатился вниз, цепляясь за кусты, и замер на дне, прислушиваясь.
Сверху, где-то совсем близко, затопали сапоги, зазвучали команды:
— Здесь кто-то был! Следы! Прочёсывать!
Ванька прижался к земле, затаился. Сердце колотилось так громко, что казалось — услышат.
Сверху прошли, не заметили. Но когда он выбрался из оврага, туман стал ещё гуще, а Полинки не было нигде.
Он искал её до самого утра.
Звал шёпотом, чтобы не привлечь собак, обшарил каждый куст, каждый овражек.
Но туман играл с ним злую шутку — звуки терялись, предметы расплывались, направления путались.
К рассвету Ванька выбился из сил, сел на землю и закрыл лицо руками.
— Прости, мать, — прошептал он. — Не уберёг.
****
Полинка очнулась от того, что кто-то трясёт её за плечо.
— Тише, тише, это я.
Она открыла глаза и в темноте едва разглядела лицо Арсения.
Туман клубился вокруг, сырой и холодный, прижимался к земле, не давал видеть дальше вытянутой руки.
— Где Ваня? — Полинка вскочила, заметалась. — Ваня! Ваня!
— Тихо! — Арсений зажал ей рот рукой.
— Собаки рядом.
Не кричи.
Он прислушался. Где-то совсем близко, метрах в пятидесяти, заливались лаем овчарки. Слышались грубые голоса, топот сапог.
— Уходим, — Арсений схватил её за руку. — Бегом.
— А Ваня?
Я без Вани не пойду!
— Он сам выбрался, — Арсений говорил быстро, жёстко, не давая ей возражать.
— Он мужик опытный, не пропадёт.
А тебя здесь найдут — всё, конец. Бежим.
Он потащил её за собой.
Полинка упиралась, оглядывалась, звала брата, но голос тонул в тумане, и собаки заливались всё злее.
Они бежали долго, пока туман не начал редеть, а лай не стих где-то позади.
Упали в ковыль на краю небольшой балки, тяжело дыша.
— Где Ваня? — Полинка смотрела на Арсения остановившимися, полными ужаса глазами.
— Где мой брат?
— Не знаю, — честно ответил Арсений. — Мы потерялись в этом тумане.
Я нашёл только тебя.
Полинка закрыла лицо руками и зарыдала — громко, навзрыд, не скрываясь.
Всё, что копилось внутри за эти дни — страх за отца, боль за мать, ужас побега, — вырвалось наружу.
— Не могу я без него, — сквозь слёзы выговорила она.
— Не могу. Он единственный у меня остался.
Мама там, батя неизвестно где... А теперь и Ваня...
Арсений сидел рядом, не зная, что делать.
Он привык к одиночеству, привык рассчитывать только на себя.
А тут — девчонка, почти ребёнок, и такая беда, что не знаешь, с какой стороны подступиться.
— Слушай, — сказал он наконец. — Я тебя не брошу. Обещаю.
Мы вместе пойдём дальше.
А Ваня... Ваня нас найдёт.
Или мы его. Степь большая, но люди в ней не иголки.
Рано или поздно встретимся.
Ты веришь?
Полинка подняла на него заплаканные глаза. Арсений смотрел серьёзно, без тени улыбки, и в этом взгляде было что-то такое, чему нельзя было не поверить.
— Верю, — прошептала она.
— Тогда вставай. Нельзя здесь оставаться. Пойдём вдоль балки, а там видно будет.
Они пошли. Полинка то и дело оглядывалась, но степь молчала. Туман рассеивался, открывая серое, хмурое утро. Ковыль мокрый, тяжёлый, клонился к земле, ронял капли росы. Где-то далеко, за горизонтом, всходило солнце, но до него было ещё далеко.
— Арсений, — позвала Полинка. — А ты почему решил с нами бежать? Ну, правда?
Он шёл молча, перешагивая через кочки. Долго не отвечал. Потом заговорил — глухо, будто нехотя:
— Я говорил уже. Отец здесь лёг. Мать. Меня в детдом, потом сюда.
Я всю жизнь среди чужих.
А тут вы... Семья. Друг за друга держитесь. Я таких не видел почти. Ну и... — он запнулся.
— Полинка, тебя жалко. Не по-людски это, когда девку силком хотят.
Полинка покраснела, отвернулась.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Если бы не ты...
— Не надо, — оборвал Арсений. — Я не за спасибо. Я за дело.
Идём давай.
К полудню они вышли к небольшому перелеску. Деревья здесь росли редкие — осины, берёзы, кривые, обветренные степными ветрами. Но среди них можно было укрыться, отдохнуть.
— Привал, — скомандовал Арсений. — До вечера здесь.
Есть что?
Полинка развязала узелок — тот самый, что собирала мать. Хлеб чёрствый, луковица, два варёных яйца. Арсений достал свой — кусок сала, ещё хлеб.
— Богато живём, — усмехнулся он. — Давай делить.
Они поели молча. Полинка всё время прислушивалась — не идёт ли кто, не слышно ли шагов. Но в перелеске было тихо, только птицы перекликались да ветер шумел в кронах.
— Арсений, — спросила она. — А если Ваня пойдёт обратно, к станции? Искать нас?
— Не пойдёт, — уверенно ответил тот. — Он умный.
Поймёт, что мы ушли. И пойдёт на юг, как договаривались.
К Краснодару. Там и встретимся.
— А если нет?
— Значит, будем искать. Я же сказал — не брошу. Пока не найдём брата, я с тобой.
Полинка посмотрела на него. Арсений сидел, прислонившись спиной к берёзе, курил, щурился на солнце. Обычный парень, каких много. Но в глазах — глубина, как у старика. Навидался, видно, за свою недолгую жизнь.
— Ты хороший, — сказала она.
— Не хороший, — усмехнулся он. — Просто живой пока
. А это уже много.
К вечеру они снова двинулись в путь. Степь встречала их запахом полыни и ковыля, закатным солнцем, которое красило траву в золото и медь.
Шли молча, экономили силы.
Полинка думала о брате. Где он сейчас? Не ранен ли? Не поймали ли? При одной мысли об этом сердце сжималось, к горлу подкатывал комок. Но рядом шёл Арсений, и от его спокойной уверенности становилось легче.
— Арсений, — спросила она, когда стемнело. — А как ты в темноте дорогу находишь?
— По звёздам, — ответил он. — И по ветру. И по траве.
Степь — она как книга.
Надо только читать уметь.
— Научишь?
— Научу. Если доживём.
Ночь они провели в ковыле — зарылись в него, как в перину, и лежали, глядя в звёздное небо. Полинка тихонько плакала, но так, чтобы Арсений не слышал.
Он делал вид, что спит, но не спал — прислушивался к каждому шороху.
Под утро ей приснился Ваня. Будто идёт он по степи, улыбается, машет рукой. И ковыль вокруг зелёный, молодой, и солнце светит.
Полинка проснулась с улыбкой и сразу вспомнила всё — и заплакала снова.
— Вставай, — тихо сказал Арсений. — Пора.
Они пошли дальше. На юг. Навстречу неизвестности. Навстречу новой жизни. А степь шумела за ними, и ковыль кланялся, провожал, обещал, что всё будет хорошо.
Когда-нибудь. Обязательно.
****"
Ночь опустилась на степь тихая и звёздная.
Полинка уснула быстро — сказалось напряжение последних дней. Она свернулась калачиком в высоком ковыле, подложив под голову узелок с остатками еды, и дышала во сне часто и тревожно, будто всё ещё кого-то искала, звала.
Арсений сидел рядом, прислонившись спиной к старому, искривлённому ветрами кусту.
Спать не хотелось. Да и не мог он спать, когда рядом чужая, беззащитная, а в степи каждый шорох может быть опасностью.
Он смотрел на Полинку.
В темноте лицо её казалось совсем детским — осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами. Девчонка ещё.
Семнадцать лет всего.
А уже столько пережила, что иному мужику на век хватит.
Арсений вздохнул, перевёл взгляд на небо. Звёзды висели низко, крупные, яркие, будто рукой подать.
Где-то там, за этими звёздами, осталась его прежняя жизнь. Та, о которой он старался не вспоминать.
Но сегодня почему-то вспомнилось.
****
Дом его стоял на краю небольшого городка, у самого леса.
Деревянный, с резными наличниками, которые бабушка каждую весну красила голубой краской — говорила, что голубой цвет от сглазу бережёт.
В палисаднике росли мальвы — высокие, яркие, выше самого Арсения, тогда ещё маленького, лет семи.
Бабушка была главным человеком в его жизни.
Мать Арсений помнил плохо — она умерла, когда ему исполнилось пять. Отец работал на заводе, приходил поздно, усталый, молчаливый.
А бабушка была всегда.
Она пахла пирогами и сушёной мятой, голос имела тихий, певучий, и руки у неё были такие ласковые, что хотелось прижиматься к ним и никогда не отпускать.
— Арсюша, — звала она, — иди чай пить. Я тебе варенье сварила, смородиновое.
Он бежал, запрыгивал на табуретку, и они пили чай из больших кружек с золотым ободком.
Бабушка рассказывала сказки — не про Иванов-царевичей, а про степь, про ковыль, про то, как ветер по степи гуляет и с травами разговаривает.
— Ковыль, он всё помнит, — говорила она, глядя в окно, за которым синел лес. — Он землю слушает, людей слушает.
Если горе у человека — ковыль приклонится, пожалеет. Если радость — зашумит, запляшет.
— А ты с ним разговаривала, бабушка? — спрашивал Арсений.
— Разговаривала, милый. И он мне отвечал. Только не словами, а шелестом. Надо только уметь слышать.
Арсений учился слышать.
Летом они ходили в степь — далеко, за город, туда, где ковыль стоял стеной, выше человеческого роста. Бабушка собирала травы — зверобой, душицу, полынь, — а он бегал среди ковыля, прятался, и казалось ему, что трава эта живая, дышит, шепчет что-то важное.
Потом бабушка заболела.
Лежала на высокой кровати, подушках, худая, бледная, но глаза всё такие же живые, ласковые. Подзывала его к себе, гладила по голове сухой, горячей рукой.
— Ты, Арсюша, главное, человеком будь, — шептала она. — Как бы жизнь ни била, человеком оставайся. Помни: зло оно само себя съедает, а добро — оно вечное.
Как степь.
Как ковыль.
Она умерла, когда ему было двенадцать. Арсений долго не мог прийти в себя — ходил по дому, как потерянный, заходил в её комнату, садился на её кровать и сидел, глядя в одну точку. Отец не знал, что делать, — сам горевал молча, по-мужски.
А потом случилось то, что случилось.
Отца забрали через год после бабушкиной смерти. Пришли ночью — как к Морозовым, как к тысячам других. Арсений проснулся от шума, выбежал в коридор и увидел, как отца, в одном белье, волокут к двери.
— Сынок! — крикнул отец. — Держись, сынок!
Больше он его не видел.
Арсения отправили в детдом. Казённый дом, холодный, чужой.
Там он быстро научился драться, прятать свои настоящие чувства, никому не доверять.
Но по ночам, лёжа на жёсткой койке, он вспоминал бабушку, её голос, её руки, её сказки про степь и ковыль. И становилось легче.
В шестнадцать его отправили в училище, потом распределили — сюда, в посёлок, в охрану.
Работать на тех, кто был когда-то такими же, как его отец. Горькая усмешка судьбы.
Он ненавидел эту работу.
Ненавидел Игната и ему подобных, ненавидел колючку, вышки, собачий лай по ночам.
Но деваться было некуда — кругом степь, кругом чужие, кругом одна только безысходность.
Пока не увидел Морозовых.
Сначала просто заметил — семья, держатся вместе, друг за друга. Потом увидел, как Пархом заступился за дочь перед Игнатом, как встал, не согнулся, хотя всего один глаз остался.
Потом — как Марфа ночами сидела у постели мужа, как Полинка смотрела на брата, как Ванька работал за двоих и не жаловался.
И вспомнилась бабушка. Её слова: «Человеком будь».
Он стал помогать. Сначала мелочами — предупредить, подсобить, отвести беду.
Потом, когда понял, что Игнат нацелился на Полинку, решился на побег.
Вместе с ними.
Потому что нельзя иначе. Потому что бабушка так учила.
Потому что, если он сейчас отвернётся, — какой же он после этого человек?
— Арсений...
Он вздрогнул, обернулся. Полинка приподнялась на локте, смотрела на него сонными глазами.
— Ты чего не спишь?
— Сплю, — соврал он. — Просто задумался.
— О чём?
Арсений помолчал. Потом ответил:
— О бабушке.
Вспомнил.
Полинка села, поджав ноги. Степь вокруг серебрилась в лунном свете, ковыль тихо шелестел, переговаривался сам с собой.
— Расскажи, — попросила она. — Если хочешь.
Арсений долго молчал. Потом заговорил — тихо, глухо, будто нехотя.
— Бабушка у меня была. Хорошая. Добрая. Она меня научила... многому. Травы собирать, степь понимать, людей жалеть.
Говорила: «Ты, Арсюша, главное, человеком будь. Как бы ни била жизнь, человеком оставайся».
— И ты остаёшься, — тихо сказала Полинка.
— Стараюсь, — усмехнулся он. — Пока получается.
Она помолчала, потом спросила:
— А где она сейчас? Бабушка?
— Померла, — коротко ответил Арсений. — Давно уже. Когда мне двенадцать было.
— И ты один остался?
— Один. Отец потом... ну, как твой. Забрали. Я в детдоме рос.
Полинка смотрела на него с такой жалостью, что Арсению стало не по себе.
— Не надо, — сказал он. — Не жалей. Я живой. И ты живая.
И Ваня, даст Бог, живой. Значит, всё не зря.
— А страшно тебе было?
В детдоме?
Арсений усмехнулся.
— Страшно. Сначала. А потом привык. Человек ко всему привыкает. Даже к плохому.
Он замолчал, глядя на звёзды. Полинка тоже молчала, только слышно было, как шуршит ковыль.
— Арсений, — позвала она. — А ты веришь, что мы Ваню найдём?
— Верю, — твёрдо сказал он. — Он мужик крепкий, не пропадёт.
И потом... степь, она маленькая.
Все дороги куда-нибудь ведут.
— А если он обратно пойдёт? Нас искать?
— Не пойдёт. Он умный. Он на юг пойдёт, как договаривались. А мы — туда же.
Значит, встретимся.
Полинка вздохнула.
— Ты так уверенно говоришь... Прямо легче становится.
— И легче пусть будет, — сказал Арсений. — Ты спи давай. Завтра опять идти.
— А ты?
— А я покараулю. Не привык я спать, когда кругом степь. Бабушка учила: в степи ночью главное — слушать.
Она говорит, если умеешь слушать.
Полинка улыбнулась, снова легла в ковыль, свернулась калачиком.
— Спокойной ночи, Арсений.
— Спи.
Она уснула быстро. А он сидел и слушал степь. Она шептала, переливалась, дышала. И в этом шепоте слышались ему бабушкины сказки, и голоса всех, кто прошёл через эту землю, и надежда — тихая, упрямая, как сам ковыль, пробивающийся сквозь любую беду.
Где-то далеко, за горизонтом, брезжил рассвет.
Утром они снова пойдут на юг. Искать Ваню. Искать новую жизнь. Искать самих себя.
А ковыль будет шуметь им вслед. И бабушка будет смотреть с неба — глазами звёзд, что горели всю ночь, охраняя их сон.
*****
Утро встретило их холодной росой и низким, ещё сонным солнцем.
Полинка проснулась оттого, что зуб на зуб не попадал — ночная сырость пробрала до костей
. Ковыль вокруг стоял мокрый, тяжёлый, роса стекала с него крупными каплями, и одежда пропиталась влагой насквозь.
Она села, обхватила себя руками, пытаясь согреться, и увидела Арсения.
Он сидел на том же месте, где и вчера, — прислонившись к кусту, глядя в степь.
Глаза усталые, красные, но открытые — не спал всю ночь.
— Ты чего не разбудил? — спросила Полинка.
— Я бы покараулила.
— Спи ещё, — усмехнулся он. — Накараулишься ещё.
Вставай давай, надо идти, пока солнце не поднялось.
Она встала, размяла затекшие ноги. Тело ломило после нескольких дней почти без отдыха, каждый мускул ныл, но жаловаться было нельзя. Мать учила: «Терпи, дочка. Баба терпеливая — живучая».
Арсений достал из котомки остатки еды — полкраюхи хлеба, маленький кусочек сала, луковицу.
Разделил поровну.
— Это последнее, — сказал он. — Сегодня надо или людей найти, или еду где-то промышлять.
В степи без еды долго не протянешь.
Они поели молча, стараясь растянуть удовольствие.
Хлеб казался необыкновенно вкусным, сало таяло во рту, лук щипал язык, но это был вкус жизни, и они ловили каждую крошку.
— Арсений, — спросила Полинка, когда они двинулись в путь.
— А ты голодным часто бывал?
— В детдоме? — он усмехнулся. — Постоянно.
Там всегда хотелось есть.
И спать. И чтоб никто не трогал. Но это редко бывало.
— Били?
— Бывало. Я драться научился.
А потом привык — не замечать. Боль — она только сначала страшная.
А потом привыкаешь.
Полинка шла рядом, смотрела на него и думала: сколько же всего этот парень пережил.
А ведь он всего на пару лет старше Вани.
И такой же, по сути, пацан ещё. Только глаза старые-старые.
— А ты не пробовал сбежать раньше? — спросила она.
— Пробовал. Один раз, — Арсений смотрел под ноги, раздвигая ковыль. — Поймали.
Выпороли. Месяц в карцере держали.
Больше не рисковал.
До вас.
— А с нами почему рискнул?
Он долго молчал, потом ответил:
— Глупость, наверное.
Или... не знаю.
Увидел, как вы друг за друга держитесь. Как отец твой за тебя встал, хоть и одноглазый, битый. Как мать ночами не спала, когда он болел. Как Ванька работал за троих. Я такого не видел никогда. У меня никого не было. А у вас — есть. Вот и подумал: если такие люди пропадут, то зачем тогда всё? Зачем я сам?
Полинка остановилась.
Посмотрела на него — в упор, в самые глаза.
— Ты теперь тоже есть, — сказала она. — У нас. Ты теперь свой.
Понял?
Арсений усмехнулся, но в глазах что-то дрогнуло.
— Пойдём, — буркнул он. — Разговорились тут.
К полудню солнце поднялось высоко и стало припекать совсем по-летнему.
Полинка скинула платок, вытирала пот со лба.
Во рту пересохло, язык шершавый, будто наждачный.
— Пить хочется, — пожаловалась она.
— Терпи, — Арсений вглядывался в горизонт.
— Где-то тут вода должна быть. Я по траве вижу — зелень гуще, значит, близко.
И правда, через час они вышли к небольшому озерцу — мелкому, заросшему камышом, но с чистой, прозрачной водой.
Полинка кинулась к нему, упала на колени, стала пить жадно, захлёбываясь.
— Тише ты, — Арсений подошёл, присел рядом. — Не спеши.
А то живот схватит.
Он напился сам, умылся, смочил голову.
Вода была холодная, вкусная, пахла тиной и жизнью.
— Отдыхаем час, — сказал он. — Вон там, в камышах.
Чтобы нас не видно было.
Они забились в камыши, и Полинка, обессиленная, мгновенно уснула. Спала крепко, без снов, и когда проснулась, солнце уже клонилось к закату.
— Проспала? — испугалась она.
— Ничего, — Арсений сидел на страже, как всегда. — Тебе надо было. Идти далеко, а сил нет.
Сейчас пойдём, пока не стемнело.
Они пошли дальше. Вечерняя степь была прекрасна и страшна одновременно. Солнце садилось огромным красным шаром, ковыль горел золотом и медью, тени становились длинными, тягучими. Где-то вдалеке перекликались птицы, и ветер нёс запахи трав — горькие, терпкие, пьянящие.
— Красиво, — сказала Полинка. — Даже несмотря ни на что.
— Красиво, — согласился Арсений. — Бабушка говорила: степь — это Богом забытое место. Но забытое не значит проклятое. Просто здесь всё по-другому. По-настоящему.
— А город? Ты в городе жил?
— Маленький у нас город был.
Почти как деревня. Дома деревянные, сады, огороды.
Я любил на крышу залезать — оттуда видно было далеко-далеко. До самого горизонта. Казалось, что там, за горизонтом, другая жизнь. Счастливая.
— А она есть? Другая жизнь?
Арсений посмотрел на неё.
— Не знаю. Может, и есть.
Мы идём — значит, ищем. Значит, верим.
К ночи они вышли к одинокой хате, стоявшей в степи на отшибе.
Ни огонька, ни звука — темно, глухо. Арсений остановился, прислушался.
— Ждать? — шёпотом спросила Полинка.
— Нет. Идём.
Они подошли ближе.
Хата была старая, покосившаяся, с заколоченными окнами.
Брошенная.
— Никого, — выдохнул Арсений. — Но переночевать можно.
Ветер вон дыру продувает, но крыша есть.
Они зашли внутрь.
Пахло мышами, сыростью и запустением.
В углу валялась поломанная лавка, на печи — куча тряпья.
Арсений пошарил в темноте, нашёл старую керосиновую лампу, потряс — плещется.
— Есть немного, — обрадовался он. — Зажжём на минуту, оглядимся.
Слабый огонёк осветил хату.
Стены чёрные от копоти, печь развалена, пол прогнил.
Но угол, где стояла лавка, был сухим, и даже солома валялась — кто-то, видно, тоже ночевал здесь до них.
— Бездомные , наверное, — сказал Арсений. — Или такие же, как мы. Ладно, располагайся. Я дверь подопру, чтоб никто не зашёл.
Полинка села на солому, прижалась спиной к стене. Тепло, сухо, не дует — после степи казалось раем.
— Арсений, — позвала она. — А если нас найдут здесь?
— Не найдут, — уверенно сказал он. — Кому мы нужны в этой глуши? А если и найдут... будем думать тогда.
Он сел рядом, закурил. В темноте огонёк цигарки то вспыхивал, то гас, освещая его лицо — усталое, но спокойное.
— Арсений, — снова заговорила Полинка.
— А ты чего всё время куришь?
— Привычка, — усмехнулся он. — В детдоме научили. Там курево было вместо еды.
Закуришь — и вроде не так есть хочется.
— А я не курю, — сказала Полинка. — Мать ругала. Говорила: девке курить — позор.
— Мать правильно говорила, — Арсений затянулся.
— Ты мать слушай.
А я... я уже такой, какой есть.
Полинка помолчала, потом спросила:
— А ты жениться собираешься? Ну, когда-нибудь?
Арсений поперхнулся дымом, закашлялся.
— Ты чего? — удивился он. — Какая женитьба?
Мне б выжить сначала.
— Ну а вдруг? — не унималась Полинка. — Встретишь девушку хорошую, полюбишь...
— Не знаю, — он пожал плечами. — Не думал об этом. Некогда было.
А ты чего спрашиваешь?
Полинка смутилась, отвернулась.
— Так просто. Интересно.
Они замолчали. В темноте шуршали мыши, где-то далеко выла собака. Арсений докурил, затоптал окурок.
— Спи, — сказал он. — Я покараулю.
— Опять? Ты же не спал прошлую ночь.
— Ничего. Я привык. Спи.
Полинка послушно легла на солому, свернулась калачиком. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, глаза слипались.
Сквозь сон она слышала, как Арсений ходит по хате, проверяет дверь, прислушивается к ночи.
— Арсений, — прошептала она уже почти во сне. — Ты хороший. Спасибо тебе.
Он не ответил. Только остановился на мгновение, посмотрел в её сторону, потом снова зашагал.
Ночью ей приснился Ваня. Он шёл по степи, высокий, сильный, улыбался. Рядом с ним — отец, мать, все живые, здоровые. И ковыль вокруг зелёный-зелёный, и солнце светит. Полинка протянула к ним руки, хотела позвать, но голос пропал. И они пошли дальше, не оглядываясь.
— Ваня! — крикнула она и проснулась.
В хате было серо — рассвет. Арсений сидел у двери, смотрел на неё.
— Кричала во сне, — сказал он. — Брата звала.
Полинка села, вытерла слёзы.
— Приснилось. Будто они уходят, а я не могу догнать.
— Сон наоборот, — спокойно сказал Арсений. — Значит, наяву встретитесь. Бабушка моя так говорила: если во сне теряешь — наяву найдёшь.
— Правда?
— Правда. Она врать не умела.
Полинка улыбнулась сквозь слёзы.
— Спасибо тебе, Арсений. За всё.
— Идти надо, — он поднялся. — До Краснодара ещё далеко.
А Ваня, если живой, там будет. Я верю.
Они вышли из хаты. Утро встречало их холодом и солнцем, пробивающимся сквозь низкие тучи. Ковыль шумел, волновался, кланялся в пояс. И казалось, что он говорит: «Идите, идите. Я вас укрою. Я вас не выдам».
И они пошли. Навстречу новому дню. Навстречу надежде. Навстречу брату.
.
. Продолжение следует.
Глава 6