РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Они шли уже пятый день.
Степь тянулась бесконечно — седая, зелёная, золотая под солнцем, серая под тучами.
Полинка сбила ноги до кровавых мозолей, но не жаловалась — перевязывала тряпками, которые рвала от своей нижней юбки, и шла дальше.
Арсений замечал, как она морщится при каждом шаге, но молчал — знал, что жалобами горю не поможешь.
Он вёл её теперь не только на юг, но и в обход — слишком много людей попадалось в степи.
Пастухи, таборы, редкие хутора. Люди могли быть опасны — могли выдать, могли обидеть, могли просто убить за кусок хлеба.
Арсений научился читать степь за эти дни — знал, где пройти незамеченным, где залечь, где переждать.
На шестой день, когда солнце стояло в зените и плавило воздух, они вышли к небольшой речушке.
Вода — мутная, тёплая, но вода. Полинка кинулась к ней, упала на колени, стала пить.
— Тише ты, — привычно сказал Арсений, но договорить не успел.
Из-за прибрежных кустов вышли трое.
Мужики — не понять кто: то ли беглые, то ли местные, то ли разбойники.
Грязные, оборванные, с дикими глазами. Один — здоровый, с рыжей бородой, двое — помельче, но такие же страшные.
— Ого, — осклабился рыжий, разглядывая Полинку.
— Гляди-ка, какая птаха к нам прилетела.
Полинка замерла, вода стекала с подбородка. Медленно поднялась, попятилась к Арсению.
— Чего надо? — Арсений шагнул вперёд, заслоняя её собой.
— А ты кто такой будешь? — рыжий прищурился.
— Муж, что ли?
— Брат, — коротко ответил Арсений. — Идём мимо.
Не троньте.
— Мимо, говоришь? — рыжий засмеялся, переглянулся со своими. — А мы мимо не пропускаем.
Девка хорошая, молодая.
Оставишь её — иди себе с Богом.
— Не оставлю.
Рыжий шагнул ближе.
Арсений стоял на месте, не двигаясь. Полинка видела, как напряглась его спина, как сжались кулаки.
Он был ниже рыжего, тоньше, но стоял — как вкопанный.
— Упрямый, — рыжий кивнул своим. — Ребята, вразумите парня.
Двое бросились на Арсения. Он увернулся от первого, ударил второго в челюсть — коротко, резко, зло.
Первый развернулся, достал его кулаком в висок — Арсений покачнулся, но устоял.
Ударил снова — в живот, под дых. Второй подскочил, сбил его с ног.
— Арсений! — закричала Полинка.
Она рванулась вперёд, но рыжий схватил её за руку, притянул к себе.
— Не рыпайся, краля.
Сейчас твой дружок остынет — и пойдём.
Арсений поднимался.
Его били ногами — по рёбрам, по лицу, по голове.
Он падал и снова вставал.
Падал и вставал. Кровь заливала лицо, но он не отползал, не уворачивался — каждый раз оказывался между ними и Полинкой.
— Стой! — заорал он, поднимаясь в очередной раз.
— Не тронь!
Рыжий замер на секунду — удивился, видно, такой злости.
Этого хватило. Арсений рванул вперёд, врезался в него плечом, сбил с ног.
Полинка вырвалась, отбежала.
— Беги! — крикнул Арсений. — Беги, я догоню!
— Нет! — она заметалась, не зная, что делать.
Двое мужиков налетели снова. Арсений дрался отчаянно, зло, забыв про всё.
Удары сыпались градом — он бил и получал, бил и получал.
Кровь хлестала из разбитой губы, из рассечённой брови, но он не останавливался.
Рыжий поднялся, вытер лицо, выругался.
В руке его блеснул нож.
— Арсений, нож! — закричала Полинка.
Он обернулся — и в этот момент один из мужиков ударил его сзади чем-то тяжёлым. Арсений рухнул на колени, но не упал — упёрся руками в землю, зарычал, как зверь.
Рыжий подходил с ножом, ухмыляясь.
Полинка схватила с земли камень, размахнулась и изо всех сил запустила в рыжего.
Камень попал в плечо — не сильно, но неожиданно.
Рыжий выругался, отвлёкся. Арсений вскочил, ударил его головой в живот, выбил нож, отшвырнул в сторону.
— Уходим! — заорал он, хватая Полинку за руку.
Они побежали. В ковыль, в спасительную гущу, в бесконечную степь.
Позади слышались крики, топот, но погоня быстро отстала — степь не любит чужих, путает, прячет своих.
Они бежали, пока не кончились силы.
Упали в высокий ковыль, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу. Арсений лежал на спине, глядя в небо.
Полинка села рядом, с ужасом разглядывая его лицо.
— Ты весь в крови... — прошептала она.
— Ничего, — выдохнул он.
— Живой.
Она достала из узелка тряпку, намочила из фляги — последнюю воду, — стала вытирать его лицо. Кровь не останавливалась — текла из рассечённой брови, из разбитой губы, из носа.
— Дурак ты, — шептала она сквозь слёзы. — Дурак.
Они ж тебя убить могли.
— Не убили, — усмехнулся он криво. — Я живучий.
— Зачем ты? — она смотрела ему в глаза. — Зачем ты за меня так?
Они ж ушли бы, если б ты меня оставил.
Арсений долго молчал. Потом ответил тихо:
— Не могу я так. Не могу, чтоб тебя — эти... Ты мне...
ты теперь как сестра.
Как родная. Поняла?
Полинка разрыдалась — уткнулась лицом ему в плечо, затряслась.
Он гладил её по голове здоровой рукой — второй не мог пошевелить, видно, вывихнул или сломал в драке.
— Не плачь, — шептал он. — Не плачь. Всё хорошо. Живы мы.
А это главное.
Она плакала долго, пока не выплакала все слёзы.
Потом затихла, прижавшись к нему. Арсений закрыл глаза — усталость навалилась тяжёлой плитой.
— Арсений, — позвала она тихо.
— М?
— Ты теперь у меня тоже есть
. Тоже родной.
Понял?
Он улыбнулся — разбитыми губами, криво, но счастливо.
— Понял.
Весь следующий день они шли медленно.
Арсений держался, но видно было, что ему тяжело.
Полинка заставляла его останавливаться, отдыхать, промывала раны у каждого ручья, делилась последней едой, хотя сама голодала.
— Ты ешь, — говорила она, протягивая ему кусок хлеба.
— Сама ешь, — отнекивался он.
— Я уже ела.
Ты слабее, тебе надо.
Они ссорились из-за каждого куска, из-за каждого глотка воды.
И в этих ссорах было что-то такое, чего ни у одного из них никогда не было — забота, тепло, родство.
На третьи сутки после драки они наткнулись на брошенную пастушью землянку.
Маленькая, полуразвалившаяся, но с печкой и даже с остатками дров.
— Здесь заночуем, — сказал Арсений. — Я совсем плохой.
Отдохнуть надо.
Полинка растопила печь, нагрела воды, промыла ему раны.
Рука распухла — точно перелом.
Она перевязала её тряпками, сделала повязку, примотала к телу, чтобы не двигалась.
— Ты где научилась? — удивился он.
— Мать учила, — ответила она. — В деревне всякое бывало. И лошадей лечили, и людей.
Она сидела рядом, смотрела, как он засыпает.
В свете огня лицо его казалось спокойным, почти детским, несмотря на ссадины и синяки. Таким она его ещё не видела — беззащитным, открытым.
— Спи, Арсений, — шепнула она.
— Я покараулю.
Впервые за всё время она осталась сторожить его сон. И в этом было что-то правильное, важное — они поменялись ролями, стали равными, стали друг для друга опорой.
Ночью ей снова приснился Ваня.
****
Ваня шёл один.
После той страшной ночи в тумане, когда он потерял сестру и Арсения, он долго метался по степи, рискуя нарваться на облаву.
Собаки прошли совсем близко — он слышал их лай, затаившись в овраге. Потом всё стихло.
Он выбрался, когда рассвело, и понял — надо идти на юг.
Как договаривались.
Если Полинка жива, если Арсений её нашёл — они пойдут туда.
Если нет... об этом думать было нельзя.
Он шёл и думал об одном: как мать наказывала беречь сестру.
Как отец смотрел одним глазом, уходя.
Как Полинка в детстве бегала за ним, кричала «Ваня, подожди!».
И как он её не уберёг.
— Прости, сестрёнка, — шептал он, продираясь сквозь ковыль. — Прости.
Иногда ему казалось, что он слышит голоса, шаги, лай.
Тогда он замирал, прижимался к земле, ждал.
Иногда казалось, что видит вдали фигуры — две, три.
Кидался туда, но находил только кусты, только ковыль, только пустоту.
Еду он добывал как мог — нашёл гнездо с яйцами, поймал суслика, зажарил на костре.
Пил из ручьёв, жевал горькие стебли, которые показал когда-то Арсений. Шёл и шёл, сверяя путь по солнцу, по звёздам, по ветру.
Он не знал, что Полинка жива.
Не знал, что она с Арсением.
Но внутри жила надежда — упрямая, злая, цепкая, как ковыль.
Она гнала его вперёд, не давала упасть, не давала сдаться.
Где-то там, на юге, они встретятся. Должны встретиться.
**"" "***
Утром Арсений проснулся — и впервые за долгое время выспался. Полинка сидела у входа в землянку, глядела на степь.
— Ты чего не разбудила? — спросил он, садясь.
— Ты спал так крепко, — она обернулась.
— Жалко было будить.
Как рука?
— Вроде легче, — он пошевелил пальцами, поморщился. — Жить буду.
— Есть хочешь?
— Хочу.
А есть что?
Она достала остатки — совсем мало, на один раз.
— Дели, — сказал он.
— Ты ешь. Ты раненый.
— Я сказал — делить.
Она разделила поровну.
Они ели молча, глядя друг на друга. В этом взгляде было что-то новое — доверие, тепло, близость.
— Арсений, — сказала Полинка. — Я тебе теперь верю. Совсем.
Как брату.
Он усмехнулся, отвернулся, чтобы она не видела его глаз.
— Пойдём, — сказал он. — До Краснодара ещё далеко.
Они вышли в степь. Утро было ясное, тёплое, ковыль шумел, кланялся, провожал.
Полинка шла рядом с Арсением, иногда поддерживала его за здоровую руку, иногда просто касалась плечом — чтоб знал, что она рядом.
Где-то далеко, за горизонтом, шёл Ваня. Они двигались в одном направлении, даже не зная об этом. Степь соединяла их, вела, обещала встречу.
А ковыль шумел и шумел, седой и вечный, как сама надежда.
*****
Они шли уже восьмой день после той страшной драки.
Арсений окреп — рука хоть и болела, но уже шевелилась, раны на лице затянулись коркой, и только синяки напоминали о том, что случилось. Полинка научилась замечать малейшие изменения в его состоянии — когда он морщился от боли, когда сдерживал стон, когда просто уставал так, что валился с ног.
Она заставляла его отдыхать, делила еду, находила воду, выбирала место для ночлега.
— Ты как наседка надо мной, — ворчал он, но в голосе звучала благодарность.
— А ты как цыплёнок, — отвечала она. — Доходяга.
Без меня пропадёшь.
Он усмехался и шёл дальше. Рядом с ней.
Степь менялась. Ковыль становился ниже, реже, вместо него появлялись другие травы — жёсткие, колючие, пахучие. Ветер дул сильнее, гнал по небу рваные облака, и воздух пах солью и свободой.
— Ближе к морю, — сказал Арсений однажды, принюхиваясь.
— Я такой запах только раз в жизни чуял. Когда в детстве с бабушкой на юг ездили.
— А ты ездил куда-то? — удивилась Полинка.
— Один раз. Бабушка возила к родственникам. Там море было — я впервые увидел. Думал, небо упало на землю. Синее-синее, до самого края.
И пахло так же, как сейчас.
Полинка закрыла глаза, представила море. Она никогда его не видела. Только в книжках, только в рассказах. Дом, степь, лес — вот и весь её мир. А теперь степь стала домом, а море маячило где-то впереди, как обещание новой жизни.
— Арсений, — спросила она. — А мы дойдём?
— Дойдём, — твёрдо сказал он. — Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра.
Степь не бесконечная. Всё когда-нибудь кончается.
— И плохое тоже?
— И плохое тоже.
К вечеру они вышли к небольшой балке, где нашёлся родник — маленький, но чистый.
Полинка обрадовалась, напилась, умылась, смочила волосы.
Арсений сидел на камне, смотрел на неё и думал о чём-то своём.
— Знаешь, — сказал он вдруг. — Ты на бабушку мою похожа.
Не лицом — душой.
Она тоже такая была — вроде слабая, а на самом деле крепче многих мужиков. Всё могла вытерпеть, всё вынести. И заботилась обо всех, кто рядом.
Полинка смутилась.
— Я просто... я по-другому не умею. Мать так учила.
Если рядом человек — надо помогать. А иначе зачем тогда вместе?
— Затем и вместе, — кивнул Арсений. — Чтоб помогать.
Он помолчал, потом добавил:
— Я никому не помогал раньше. Не умел. Не знал, как.
В детдоме каждый сам за себя. А тут... с тобой... научился.
— Чему научился?
— Доверять, — просто ответил он. — И заботиться.
И не быть одному.
Полинка подошла, села рядом. В темноте было не видно лиц, только силуэты, только звёзды над головой.
— Ты не один, — сказала она. — Мы теперь всегда вместе.
Пока Ваню не найдём. А потом — тоже вместе.
Если хочешь.
— Хочу, — ответил он тихо. — Очень хочу.
Ночью ей снова приснился Ваня.
****
Ваня шёл и шёл, не останавливаясь.
Он миновал несколько хуторов, обходя их стороной, пил из луж и ручьёв, жевал какие-то корешки, которые выкапывал в степи.
Один раз ему повезло — нашёл убитую кем-то сайгу, отрезал кусок мяса, зажарил на костре.
Три дня был сыт.
Он думал о Полинке постоянно. Где она? Жива ли?
С Арсением или одна? Арсений казался надёжным, но мало ли что в степи бывает.
Люди страшнее зверей, это он уже понял.
Иногда ему казалось, что он видит вдали две фигуры.
Тогда он ускорял шаг, бежал, задыхался, падал — и находил только пустоту. Миражи играли с ним злую шутку.
— Полинка! — кричал он в пустоту. — Ау!
Степь молчала. Только ковыль шумел в ответ.
Но внутри жило упрямое чувство — они рядом. Он это знал, чувствовал кожей, нутром, каждой клеткой.
Где-то там, за горизонтом, идут двое — его сестра и парень, который рискнул жизнью ради них.
Они идут туда же, куда и он.
Значит, встретятся.
На седьмой день он наткнулся на следы.
Сначала просто примятую траву — кто-то прошёл недавно. Потом увидел кострище — маленькое, аккуратное, явно кто-то ночевал. Пригляделся — два следа.
Один поменьше, женский. Второй — мужской, с прихрамывающей походкой.
— Живы, — выдохнул Ваня и впервые за много дней улыбнулся. — Живы, родные.
Он пошёл по следам, стараясь не потерять их. Степь хранила тайну, вела его, показывала дорогу.
*****
Утром Арсений проснулся от странного чувства — будто кто-то смотрит на них. Он сел, прислушался. Степь была тиха, только птицы перекликались да ветер шевелил ковыль.
— Что? — Полинка тоже проснулась, увидела его напряжённое лицо.
— Не знаю, — шепнул он.
— Чую кого-то.
Он вглядывался в горизонт, но никого не видел. Только степь, только небо, только бесконечность.
— Может, показалось? — спросила Полинка.
— Может, — не очень уверенно ответил он.
— Пойдём.
Они пошли дальше. Арсений то и дело оглядывался, но сзади было пусто. И всё же чувство не проходило — кто-то шёл за ними. Или рядом.
Или навстречу.
— Арсений, — сказала Полинка через час.
— А вдруг это Ваня?
Он остановился, посмотрел на неё.
— Думаешь?
— А вдруг? — глаза её загорелись надеждой. — Вдруг он тоже здесь? Вдруг он нас ищет?
— Может быть, — медленно сказал Арсений. — Степь немаленькая.
Всё может быть.
Они не стали ждать — пошли дальше. Но теперь в душе у обоих жила надежда, тёплая и тревожная, как огонёк в ночи.
*****
Ваня шёл по следам уже второй день.
Он видел, где они ночевали, где останавливались передохнуть, где Полинка, видно, промывала Арсению рану — остались тряпки, валялась смоченная кровью ветошь. Сердце сжималось — значит, Арсений ранен.
Значит, сестре тяжело вдвойне.
— Держитесь, — шептал он.
— Я иду. Я скоро.
К вечеру он вышел на их свежий след — не больше часа назад здесь прошли двое.
Один прихрамывал сильнее прежнего.
Второй поддерживал его.
Ваня ускорился, почти побежал. Степь мелькала, ковыль хлестал по лицу, но он не замечал боли. Там, впереди, его сестра. Его кровь. Его жизнь.
****
— Арсений, — Полинка остановилась. — Слышишь?
Он замер, прислушался. Где-то позади, совсем близко, слышались шаги.
Кто-то бежал, тяжело дыша, ломая ковыль.
— Бежим! — рванул он, хватая её за руку.
— Стой! — она вырвалась.
— А вдруг это Ваня?
Они замерли, глядя в ту сторону, откуда доносился звук. Ковыль раздвинулся, и на поляну выбежал человек.
Ваня.
Секунду они смотрели друг на друга, не веря.
Потом Полинка кинулась к нему, повисла на шее, зарыдала в голос.
— Ваня! Ваня! Ванечка!
Он обнимал её, гладил по голове, целовал в макушку, и по его лицу тоже текли слёзы — крупные, мужские, которых он не стыдился.
— Живая, — шептал он. — Живая, сестрёнка.
Живая.
Арсений стоял в стороне, не мешая. Смотрел на них и улыбался.
Впервые за долгое время улыбался по-настоящему, светло, открыто.
Ваня оторвался от сестры, подошёл к нему.
Секунду смотрел в глаза. Потом обнял — крепко, по-мужски, хлопнул по спине.
— Спасибо, Арсений.
Век не забуду.
— Да ладно, — смутился тот. — Я ж... я сам...
— Ты — человек, — сказал Ваня. — Настоящий.
Они сидели в ковыле до самого вечера. Рассказывали друг другу о том, что пережили. Полинка — о драке, о том, как Арсений за неё заступился.
Арсений отмалчивался, но Полинка заставила рассказать.
Ваня слушал и качал головой.
— А я думал — всё, потерял вас, — говорил он. — В том тумане... я с ума чуть не сошёл.
Облазил всё вокруг, собак слышал, еле ушёл. А потом пошёл на юг.
Знал — вы туда же.
— И мы знали, — кивнула Полинка. — Арсений говорил: он на юг пойдёт.
И мы пошли.
— Умный ты, Арсений, — Ваня посмотрел на него с уважением.
— Не умный, — тот пожал плечами. — Просто надеялся.
Ночь они провели вместе. Впервые за много дней Полинка спала спокойно — брат рядом, Арсений рядом, степь укрывает.
Ковыль шумел, как море, и в этом шуме слышались голоса всех, кто любил их, кто ждал, кто верил.
Утром они двинулись дальше. Теперь их было трое. И это было правильно.
Степь расступалась перед ними, ковыль кланялся, солнце светило. Где-то там, на юге, ждала новая жизнь. А позади оставалось прошлое — страшное, горькое, но пережитое.
Вместе.
. Продолжение следует.
Глава 7