Хотелось ли вам, читатель, стать вольным стрелком? Гёзом? Птицеловом, контрабандистом, или даже весёлым нищим? Смешно? А мне хотелось! В одиннадцать лет, когда попал в руки томик стихов Багрицкого.
Стихи какие-то... упругие. Наполненные действием, силой, сопротивлением. Даже там, где воображению рисуются картины мирные, красивые, всё равно это - преодоление обстоятельств, законов, судьбы.
По рыбам, по звёздам / Проносит шаланду,
Три грека в Одессу / Везут контрабанду...
Ах, Чёрное море, / Вор на воре!
А Птицелов? Его воля, независимость - это не только возможность не кланяться никакому фон-барону, это ещё и ночлег под забором. Но разве бродяга чувствует себя нищим, если "... пред ним зелёный снизу, Голубой и синий сверху, Мир встаёт огромной птицей, Свищет, щёлкает, звенит"?
Так идёт весёлый Дидель / С палкой, птицей и котомкой,
Через Гарц, поросший лесом, / Вдоль по рейнским берегам,
По Тюрингии дубовой, / По Саксонии сосновой,
По Вестфалии бузинной, / По Баварии хмельной!
А стихи эти, между прочим, написаны в 1918 году, когда в каждом немце готовы были видеть врага. Но "всечеловечность" русской поэзии - традиция незыблемая.
И любимый герой - Тиль Уленшпигель. Образ, к которому поэт будет возвращаться снова и снова.
"Я слишком слаб, чтоб латы боевые
Иль медный шлем надеть! Но я пройду
По всей стране свободным менестрелем...
Веселые я выдумаю песни
В насмешку над испанцами, и каждый
Фламандец будет знать их наизусть...
Когда ж увижу я, что семена
Взросли... впереди несущих гибель толп
Вождем я встану. И пойдут фламандцы
За Тилем Уленшпигелем вперед!
Программные стихи, автопортрет автора? Но куда именно "вперёд", самому Эдуарду Георгиевичу ещё предстояло определиться. Не странно ли, что его причисляют не к поэтам революции, а к плеяде, более ранней - к Серебряному веку? Тематика его стихов, как будто, даёт к тому все основания, это - неоромантизм, поиск идеала в прошлом, едва ли не побег от реальности, вслед за представителями "чистого искусства" - акмеистами, футуристами, символистами... Однако и разница бросается в глаза: не встретишь на этих страницах ни "сероглазого короля", ни рыцаря, ни Прекрасной дамы, ни королевы, играющей Шопена, ни влюблённого в неё пажа. Его герои - простонародье, которое не желает пресмыкаться. Получается у всех по-разному, но получается же! Воля - она не для каждого, только для сильных.
И даже самый знатный из персонажей Багрицкого, Суворов, замечателен именно силой духа. Старичок в тёплых валенках, укутанный платками, получает письмо от матушки императрицы: он нужен России. Снова нужен. "Он... подходил к шкафу, вынимал ордена и шпагу. И становился Суворовым из учебников и книжек".
Какое же сопротивление пришлось преодолеть самому поэту? Уроженцу Одессы, 1895 года рождения? И его сверстникам? Чем же это был напоён самый воздух приморского города, если в нём практически одновременно родились Олеша, Катаев, Бабель, Инбер, Ильф, Утёсов, Нарбут...
Отец будущего поэта, Годель Дзюбан, по местным меркам был счастливчиком: постоянная работа. Приказчик в магазине одежды. Мама, Ита Шапиро, домохозяйка. Очень хорошая домохозяйка, она обиделась, прочитав стихи сына про "еврейские скисающие сливки". Но что поделаешь, если сам уклад еврейской жизни, обособленной, замкнутой, представлялся сыну именно "скисающим"! Вырваться любой ценой! Подростком копировал язык и манеры биндюжников и моряков, но это было самозащитой. А вообще с самого начала был настроен серьёзно, на образование. Родители были только "за" - в десять лет определили сына в христианскую школу: лютеранское Училище святого Павла. Настоящее среднее образование, дающее право на дальнейшее обучение. Не университет, конечно, но в институт - можно. Политехнический, где учили на землемера.
Не окончил: захватил вихрь "настоящей жизни". Война. И поэт (уже поэт!) определяется во "врачебно-питательный отряд Всероссийского союза помощи больным и раненым" - делопроизводителем. В этой должности участвовал и в экспедиции в Персию. Чем не приключение в духе любимого Гумилёва? Если не знать, что со здоровьем у поэта было очень неважно: врождённая астма. Даже такая военная карьера была для него Преодолением. Однако это было только начало: с апреля 1919 года - в Красной армии.
Здесь и стал БАГРИЦКИМ, перебрав с десяток псевдонимов. Был и "некто Вася", и Дэзи, и Горцев, и даже Нина Воскресенская. И на юге, в Николаеве и в Одессе, занимался тем же, чем и Маяковский: окнами РОСТа. Плакатами. Рисовал и придумывал подписи. Всего сохранилось до четырёхсот рисунков!
А главным произведением тех лет стала "Дума про Опанаса". Раздумье о судьбе Украины. Разве один крестьянский парень не представляет, "где право-где лево"? Весь народ на распутье, и его трагедия, как в капле воды - в судьбе наивного махновца Опанаса. Вот он, на полях рукописей поэмы: автор видел-перевидел таких правдоискателей!
Служил парень в Балте, "в продотряде у Когана-жида", да очень уж подло казалось ему выслеживать - и отбирать припрятанный хлеб. То, что продотряды кормят города - это за гранью его понимания. Его дело - не отбирать. а выращивать хлеб. Воля нужна? Для него "воля" - это самому выбирать себе хозяина. И бежит Опанас на ридну Украину, чтобы работать "в дебелом немецком хозяйстве у колониста Штоля". А попадает к "Махне".
"У Махны по самы плечи / волосня густая"... к рассказу Опанаса он отнесётся сочувственно: выдаст шубу и оружие. Воюй вместе с нами, Коган - наш общий враг, а твоего Штоля мы уже расстреляли.
И началась у Опанаса "лёгкая работа - бить жидов и коммунистов". Погулял с Махной - и вот уже у него "шуба с мёртвого раввина под Гомелем снята, френч английского покроя добыт за Вапняркой, револьвер висит на цепке от паникадила!" "Хочешь в поле хлеборобом - а идёшь бандитом".
Но вот - разгромлен продотряд. И пленён комиссар. "Ой, дожил Иосиф Коган до смертного часа, коль сошлась его дорога с путём Опанаса!"
Да только неспокойна у Опанаса совесть: если враг старался не для себя, не хапал себе шубы да френчи - такой ли уж он враг? И почему он, Опанас, хлебороб, должен стрелять в безоружного? Стать палачом, "катюгой"?!
Нет ответа, нет и времени на раздумье. "Утекай же в кукурузу - я выстрелю в спину! Не свалю тебя ударом - разгуливай с богом!"
Не спеша, поправляет очки Коган: "Неудобно коммунисту бегать, как борзая!" Слишком унизительно. Да и некуда: кругом белые, колонисты да махновцы. Выстрелил Опанас...
За это и пришлось держать ответ перед Котовским, да в том самом "городке приличном" Балте, где его ещё помнили как продотрядовца. "Что я знал? Коня, подпругу, саблю да поводья!" Горд, что наворотили делов по всей Украине: сами от себя не ожидали бывшие хлеборобы. Вот только тревожит совесть Коган-комиссар...
Протекли над Украиной / Боевые годы... нет больше ни Опанаса, ни Котовского. Финал - перекличка с Пушкиным: "Прошло сто лет - и что ж осталось / От сильных, гордых сих мужей?" Остаётся в памяти ГЕРОЙ. У Пушкина это Пётр. А здесь? Найдёшь в поле "белый череп с дыркой над глазами" - знай,: "Ты глядел в глаза винтовке, ты погиб, как надо".
Так пускай и я погибну / У Попова лога
Той же славною кончиной, / Как Иосиф Коган!
Продолжение здесь:
