РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Три дня после того случая в бараке было тихо.
Морозовы ходили на работу, возвращались, прятались в своём углу, но каждый вечер ждали — когда же ударит.
Игнат не заставлял себя ждать.
На четвёртый день, когда Морозовы вернулись с работы, их ждали у проходной.
Трое охранников с винтовками и сам Игнат, курящий папиросу и сплёвывающий шелуху под ноги.
— Морозовы, — сказал он, не глядя на них. — За мной. Обыск.
— Какой обыск? — Пархом шагнул вперёд, загораживая семью.
— За что?
— А ты не знаешь? — Игнат усмехнулся, глядя на него своими холодными глазами.
— Думаешь, я не знаю, что вы воровали? Продукты с кухни? Инструмент со склада?
— Брешешь, — глухо сказал Пархом. — Ничего мы не воровали.
— Брешу? — Игнат подошёл ближе, остановился в шаге.
— А это что?
Он вытащил из кармана небольшой свёрток — тряпичный узелок, перевязанный бечёвкой.
Развернул. Внутри лежали два куска хлеба, луковица и горсть какой-то крупы.
— Узнаёте?
Марфа ахнула.
Это был её узелок — тот самый, с остатками пайка, который она прятала за досками, чтобы кормить Пархома, когда тот болел.
— Откуда? — выдохнула она.
— Нашли, — Игнат улыбнулся, но улыбка была нехорошей. — При обыске.
Улика, граждане хорошие. Кража социалистической собственности. По нынешним временам — расстрельная статья.
— Это наш паёк! — закричала Полинка. — Нам выдали!
Мы не крали!
— Выдали? — Игнат поднял брови. — А расписки нет.
Нет расписки — значит, кража.
Идём, разберёмся.
Их повели в штаб.
По дороге Полинка плакала, Марфа шептала молитвы, Ванька сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.
Пархом молчал. Шёл, глядя себе под ноги, и думал: конец.
Теперь точно конец.
Игнат своего добьётся.
В штабе их рассадили по разным углам. Игнат сидел за столом, листал какие-то бумаги, делал вид, что не замечает их.
— Значит, так, — сказал он наконец. — Кража доказана.
Свидетели есть. Пойдёте по этапу дальше.
Там, где уголь добывают. Оттуда ещё никто не возвращался.
— Не было кражи, — вдруг раздался голос с порога.
Все обернулись. В дверях стоял старик — тот самый, что заступился тогда в бараке.
За ним ещё несколько человек — соседи по бараку, те, кто видел, кто знал.
— Ты кто такой? — Игнат привстал.
— Человек, — старик шагнул вперёд. — А вы, товарищ начальник, людей зря обижаете.
Я своими глазами видел, как этот узелок им выдали.
На кухне. При мне.
И ещё при них.
Он кивнул на двух женщин, стоявших за ним.
— Верно, — сказала одна. — Выдавали. И расписывались они.
В книге, вон там, у кладовщика.
Игнат побагровел.
— Вы что, сговорились? — заорал он. — Все против власти?
А ну, вон отсюда!
Я разберусь!
— Разбирайтесь, — спокойно сказал старик. — Только невинных не трогайте. Мы все видели.
Он повернулся и вышел. За ним — остальные.
Игнат долго молчал, смотрел на дверь, потом на Морозовых.
В глазах его кипела такая злоба, что Марфа невольно отодвинулась.
— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Сегодня — ладно.
Но я до вас доберусь. Запомните. Никуда вы не денетесь.
— Мы и не бежим, — Пархом поднялся. — Работаем.
Живём. А вы, товарищ начальник, закон блюдите. А то ведь и на вас управа найдётся.
Он взял Марфу за руку, кивнул детям, и они вышли. На крыльце Ванька выдохнул — будто всю дорогу не дышал.
— Батя, а дед этот... Спас ведь.
— Спас, — Пархом кивнул. — Надо отблагодарить.
Чем можем.
В бараке их встретили как героев. Старик сидел на своих нарах, курил, глядел на них и улыбался в усы.
— Ну что, живые?
— Живе, — Пархом подошёл, протянул руку.
— Спасибо, отец.
Век не забуду.
— Да ладно, — старик пожал руку. — Мы ж люди.
А люди друг за друга держаться должны.
Иначе — звери.
Вечером Морозовы сидели в своём углу. Разговаривали тихо, чтоб никто не слышал.
— Что дальше-то будет? — спрашивала Марфа. — Ведь не отстанет он.
— Не отстанет, — соглашался Пархом. — Но теперь мы знаем, что не одни. Люди за нас.
А это дорогого стоит.
— Бать, а может, сбежать? — вдруг спросил Ванька шёпотом.
Пархом долго молчал. Потом покачал головой:
— Некуда, сынок. Кругом степь. Кругом чужие. Поймают — расстрел. Нет, будем здесь.
Как-нибудь.
Ночью Полинка вышла на крыльцо. Не спалось. Думала об Игнате, о его глазах, о том, что будет дальше. Боялась. Но ещё больше боялась показать свой страх.
Степь лежала перед ней — тёмная, бескрайняя. Ковыль шумел, колыхался, переливался в лунном свете серебром. Где-то далеко, за горизонтом, остался дом. Яблони, сирень, цыплята. Другая жизнь.
— Не плачь, — сказал кто-то сзади.
Она обернулась. Рядом стояла женщина — соседка по бараку, та самая, что приходила в штаб заступаться. Звали её тётя Груня. Была она тихая, незаметная, работала в прачечной вместе с Полинкой.
— Я и не плачу, — Полинка вытерла глаза.
— Плачешь, — тётя Груня вздохнула. — Я тоже плакала. Первый год. А потом поняла: слёзы — это вода. А вода, она точит камень. Значит, и мы сточим.
Только время нужно.
Она постояла рядом, глядя на степь, потом повернулась и ушла.
Полинка осталась одна. Смотрела на ковыль, слушала ветер. И вдруг почувствовала что-то странное — будто степь говорит с ней. Шепчет что-то утешительное, материнское. "Ничего, — шепчет она. — Всё пройдёт. Всё будет".
Утром, когда солнце только поднялось над степью, Морозовы снова шли на работу. Ванька поддерживал отца — у того после вчерашнего разболелась голова, единственный глаз слезился. Но Пархом шёл сам, не жаловался, только иногда останавливался, переводил дух.
— Бать, ты бы отдохнул, — говорил Ванька.
— Успею, — отвечал Пархом. — Все когда-нибудь отдохнем.
У проходной их ждал сюрприз. Охранник, молодой парень, который вчера был с Игнатом, окликнул Ваньку:
— Эй, Морозов-младший. Задержись.
Ванька напрягся. Пархом шагнул к сыну, но Ванька мотнул головой:
— Иди, батя. Я сам.
Пархом нехотя пошёл к лесу, оглядываясь. Ванька остался у проходной.
— Слушай, — охранник оглянулся, понизил голос. — Ты это... берегитесь.
Игнат вас не оставит. Я вчера слышал, как он с Москвой связывался. Про вас узнавал
. Кто вы, откуда.
Он копает.
— Зачем ты мне говоришь? — насторожился Ванька.
— А затем, — охранник вздохнул. — Что не зверь я. И не хочу, чтоб ещё одна семья пропала. Вы держитесь. И ничего не бойтесь.
Если что — я предупрежу.
Он быстро ушёл, оставив Ваньку в недоумении. Ванька постоял, глядя ему вслед, и побрёл к лесу.
На душе было тревожно и странно — будто враги становятся друзьями, а друзья могут оказаться врагами.
В лесу работа кипела. Валили деревья, обрубали сучья, грузили на телеги. Ванька встал в цепочку, передавал брёвна, старался не думать. Но мысли лезли в голову — об Игнате, о Москве, о том, что дальше.
В обед, когда дали баланду, к нему подсел старик.
— Чего хмурый? — спросил он, жуя хлеб.
— Да так, — Ванька отмахнулся.
— Не «так», — старик прищурился. — Вижу, не так. Говори.
Ванька помялся, но рассказал — про охранника, про Москву, про то, что Игнат копает.
Старик выслушал, задумался.
— Плохо дело, — сказал он наконец. — Если он на вас компромат ищет — найдёт. Всегда найдёт, если захочет. А захочет он.
Очень захочет.
— Что ж делать?
— А ничего, — старик развёл руками. — Жить. Работать. Друг за друга держаться. И молиться, если умеешь. Только так.
Ванька молчал. Смотрел на лес, на небо, на людей вокруг. Такие же, как он.
Кто выживет, кто ляжет.
— Слушай, дед, — сказал он вдруг. — А ты кто был? Ну, до того, как сюда попал?
Старик усмехнулся, погладил бороду.
— Кто был? Учитель был. В сельской школе. Детей учил. А потом... — он махнул рукой. — Потом неважно. Главное, что здесь я. И ты здесь. И все мы здесь. А там... там уже неважно.
Вечером, когда вернулись в барак, Морозовы снова собрались в своём углу. Пархом долго молчал, потом заговорил:
— Детки. Мать. Слушайте меня. Игнат нас не оставит. Это ясно. Значит, надо готовиться ко всему. Если меня заберут — вы держитесь. Ванька, ты за старшего.
Полинку береги.
Мать береги.
— Батя, не говори так, — Полинка заплакала.
— Надо говорить, дочка. Жизнь такая. Но я одно знаю: мы выживем. Потому что мы вместе. Потому что земля наша, кровь наша. Не сломают.
Он обвёл их взглядом — одним глазом, но видел будто лучше, чем двумя.
— А теперь давайте вспоминать. Дом наш. Сад. Сирень. Яблони.
И они вспоминали. Долго, до самой ночи. Пока не уснули — кто на нарах, кто сидя, прислонившись друг к другу.
*****
Пархома забрали через три дня.
Было раннее утро, ещё затемно.
В барак ворвались четверо — Игнат, двое охранников и тот самый молодой парень, что предупреждал Ваньку.
Морозовы спали, когда грубые руки схватили Пархома за плечи, стащили с нар.
— Вставай, кулацкая морда! — заорал Игнат.
— Собирайся, поедешь дальше. Нашлась на тебя управа.
Марфа закричала, повисла на муже. Полинка кинулась к отцу, но охранник отшвырнул её — она ударилась спиной о нары и задохнулась от боли.
Ванька рванул вперёд, но чей-то приклад встретил его в грудь, сбил с ног.
— Не трогать! — рявкнул Игнат. — Только этого, старика. Остальные — работать будут.
А если пикнут — всех отправлю следом.
Пархом стоял, уже одетый в телогрейку, с узелком в руках — Марфа сунула что успела, пока его держали
. Смотрел на своих одним глазом, и в этом взгляде было столько боли, что Ванька никогда не забудет.
— Детки... — только и сказал Пархом. — Мать берегите.
— Изыди! — Игнат толкнул его в спину.
Пархом вышел.
Дверь захлопнулась. Марфа упала на нары и завыла — глухо, страшно, не по-человечески.
Полинка прижималась к ней, тряслась мелкой дрожью.
Ванька стоял у двери, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— Убью, — прошептал он. — Убью гада.
— Молчи, сынок, — Марфа подняла на него заплаканное лицо. — Молчи, а то и тебя...
День прошёл как в тумане. На работу Ванька пошёл, потому что иначе — расстрел.
Работал как заводной, не чувствуя рук, не чувствуя боли.
В обед не ел, смотрел в одну точку. Мужики подходили, сочувствовали, но он никого не слышал.
Вернулся вечером.
В бараке было темно, душно. Мать и сестра сидели в углу, обнявшись. Глаза у обеих красные, опухшие.
— Ваня, — позвала Полинка тихо. — Он сегодня приходил. Игнат.
Ванька замер.
— Чего хотел?
Полинка молчала, кусала губы. Марфа ответила вместо неё:
— К ней приходил. Говорил... говорил, что если она... если согласится, то отца вернут.
И нас не тронут. А если нет — всех закопает.
Ванька побелел. Шагнул к двери, но мать перехватила его:
— Стой! Куда?
— Убью гада.
— А Полинку с собой возьмёшь? — Марфа смотрела на него в упор. — Меня возьмёшь?
Всех нас под расстрел подведёшь? Сядь.
Ванька сел. Руки дрожали.
— Что делать будем, мать?
Марфа долго молчала. Потом заговорила — тихо, твёрдо, как резала:
— Бежать вам надо.
Вдвоём.
Сестру уводи, Ваня. Спасай.
А я здесь останусь. Может, отца дождусь.
Может, нет.
— Мама! — Полинка вскрикнула. — Я без тебя не пойду!
— Пойдёшь, — Марфа обняла её. — Пойдёшь, дочка.
Я старая, мне терять нечего.
А вам жить.
Ты понял, Ваня?
— Понял, мать. — Ванька сглотнул комок в горле. — Но как?
Кругом степь, колючка, вышки. Не пройдём.
— А ты подумай, — Марфа смотрела на него, и в глазах её была такая сила, что Ванька вдруг поверил — можно.
— Ты мужик теперь. Голова у тебя есть.
Придумай.
Ночью, когда барак затих, Ванька вышел на крыльцо. Думал. Степь лежала перед ним — тёмная, бескрайняя, страшная. Где-то там, за колючкой, воля.
Но как пройти?
— Вань, — тихий голос за спиной.
Он обернулся. Тот самый молодой охранник, что предупреждал его. Стоял в тени, курил, пряча огонёк в кулаке.
— Ты чего тут? — насторожился Ванька.
— Тебя ждал, — охранник оглянулся. — Знаю, что у вас стряслось.
Про отца слышал. И про то, что Игнат к вашей девке клинья подбивает.
Дрянь дело.
— Тебе какое дело? — Ванька сжал кулаки.
— А такое, — охранник затянулся, выдохнул дым в сторону.
— Что я сам из таких же.
Отец мой здесь лёг, в этом посёлке. Мать со мной была, померла через год.
Меня в детдом, а потом сюда, в охрану. Я тут не по своей воле, понял?
Ванька молчал, переваривая.
— Слушай, — охранник понизил голос до шёпота.
— Я вам помогу.
Бежать надо. Сегодня же ночью.
У меня пропуск, у меня план.
Игнат завтра с утра к вашей пойдёт — я знаю.
Он сказал: если не согласится — силком возьмёт.
Медлить нельзя.
— А ты? — Ванька смотрел на него в упор. — Ты чего с нами пойдёшь?
— А мне здесь жизнь не мила, — охранник усмехнулся горько.
— Я тоже человек. Хочу на волю. Хоть сдохнуть в степи, да на свободе.
А здесь... здесь я таких, как вы, стерегу.
Надоело.
— Как звать хоть?
— Арсений.
Ванька думал секунду. Риск огромный. Но выхода не было.
— Во сколько?
— Через час.
Я отключу прожектор на вышке и свет в том секторе.
У вас десять минут, чтобы добежать до оврага за бараками.
Там я буду. Пойдём на юг, к железной дороге.
Там поезда ходят товарные, можно заскочить.
Дальше — сами.
Ванька кивнул.
— Жди.
Вернулся в барак. Растолкал мать и сестру. Зашептал:
— Всё, мать. Бежим. Сейчас. Охранник тот поможет.
Арсением звать.
Марфа перекрестилась.
— Господи, спаси и сохрани. Полинка, дочка, вставай. Тихо, тихо, не шуми.
Полинка вскочила, дрожа всем телом. Начала собирать узелок — тряпки, хлеб, луковицу, горсть крупы.
— Мама, с нами!
— Нет, дочка, — Марфа покачала головой. — Я старая, бегать не могу. Задержу вас.
И потом... если меня не будет, может, не хватятся сразу.
А может, я отца дождусь. Идите. Живите.
Полинка разрыдалась, повисла на матери. Марфа гладила её по голове, целовала в лоб, шептала:
— Благословляю вас, детки.
Иди, Ваня, бери её. Береги. Чтоб живая была.
Чтоб внуков мне... хоть бы знать, что будет род продолжен...
Ванька обнял мать. Крепко, до хруста.
— Прощай, мать. Мы вернёмся. Обязательно.
— Идите, идите, — Марфа оттолкнула их. — Время нет.
Они выскользнули из барака.
Ночь была тёмная, безлунная — хорошо. Степь чернела за колючкой, и где-то там, вдалеке, мерцали огоньки — то ли звёзды, то ли другая жизнь.
Добежали до оврага. Там уже ждал Арсений — переодетый в тёмное, с котомкой за плечами.
— Быстро, — шепнул он. — За мной.
Они поползли под колючкой. Проволока рвала одежду, царапала руки, но боли не чувствовали. Главное — проскочить.
Прожектор на вышке погас — выключил кто-то, наверное, друг Арсения. В темноте они добежали до оврага, упали на дно, отдышались.
— Всё, — выдохнул Арсений. — Первый этап прошли. Теперь — в степь. Идти всю ночь.
Если повезёт — к утру будем у железки.
— Спасибо тебе, Арсений, — сказал Ванька.
— Век не забудем.
— Потом благодарить будем, — Арсений махнул рукой.
— Бежим.
Они побежали.
Степь приняла их. Ковыль хлестал по ногам, путался, цеплялся, будто хотел остановить. Но они бежали — Ванька, Полинка, Арсений. Бежали от смерти, от насилия, от проклятого посёлка.
Позади, где-то далеко, залаяли собаки. Потом стихли.
— Не нашли, — выдохнул Арсений. — Или ещё не ищут.
Шевелись!
К утру, когда небо на востоке начало светлеть, они выбились из сил. Упали в ковыль — высокий, густой, скрывший их с головой. Лежали, тяжело дыша, глядя в небо.
— Передохнём, — прошептал Арсений. — Час. Потом дальше.
Полинка лежала, прижимаясь к брату, и тихонько плакала.
Плакала от страха, от усталости, от того, что мать осталась там, что отца увезли, что жизнь кончилась и началась другая — непонятная, страшная, но своя.
— Не плачь, сестрёнка, — Ванька гладил её по голове. — Выживем. Мы теперь вольные. Хоть на час, хоть на день, а вольные.
Арсений лежал рядом, смотрел в небо. Молчал, думал о чём-то своём.
— Слушай, Арсений, — Ванька повернулся к нему. — А ты куда потом? Ну, когда до железки дойдём?
— А куда все, — усмехнулся тот. — В люди пойду. Может, на юг, может, в город. Там легче затеряться.
А вы?
— Мы к своим, — твёрдо сказал Ванька. — У нас родня в других краях. Дальняя, но родня.
Найдём.
— Дай Бог, — Арсений кивнул.
Ковыль шумел над ними. Шумел, как море, как далёкий дом, как голоса всех, кто когда-то бежал через эту степь. Седой, зелёный, вечный — он укрывал их, прятал, обещал жизнь.
Где-то далеко, за горизонтом, вставало солнце.
Ванька закрыл глаза и провалился в сон. И снилась ему степь бескрайняя, ковыль до горизонта, и отец идёт по этой степи — молодой, здоровый, с двумя глазами, улыбается. И мать рядом с ним. И все они вместе. И нет ни Игната, ни колючки, ни страха.
А когда проснулся — солнце уже поднялось, и степь горела золотом, и ковыль кланялся ветру, и Полинка спала рядом, свернувшись калачиком.
— Пора, — сказал Арсений. — Вставайте. Дорога дальняя.
Они встали и пошли. Навстречу солнцу. Навстречу новой жизни.
*****
Они шли третьи сутки.
Солнце вставало над степью огромным раскалённым шаром, и уже через час воздух начинал дрожать, плавиться, струиться маревом над бескрайним ковылём. К полудню жара становилась невыносимой — пот заливал глаза, рубахи прилипали к телу, во рту пересыхало так, что язык казался деревянным.
Ванька шёл первым, раздвигая руками высокие стебли.
Ковыль доставал ему почти до пояса, а местами — до груди.
Он был густой, плотный, и пробираться сквозь него приходилось с усилием, будто плывёшь против течения.
Стебли хлестали по лицу, оставляя мелкие порезы, цеплялись за одежду, путались в ногах.
— Долго ещё? — Полинка еле переставляла ноги, опираясь на брата.
— Арсений говорит, к вечеру должны выйти к речке, — ответил Ванька, хотя сам не был уверен.
Арсений шёл чуть в стороне, внимательно вглядываясь в горизонт.
Он ориентировался по солнцу, по звёздам, по каким-то только ему понятным приметам.
Иногда останавливался, приседал на корточки, трогал землю, нюхал воздух, как зверь.
— Тут где-то должна быть вода, — сказал он на второй день, когда
Полинка уже падала от жажды. — Потерпите.
И действительно, к вечеру они наткнулись на маленький ручей — узкий, почти незаметный, петляющий среди ковыля.
Вода в нём была мутная, тёплая, пахла тиной, но они пили жадно, припав губами прямо к ручью, как звери.
— Живительная сила, — выдохнул Арсений, умывая лицо.
— Без воды человек — труп за три дня.
А степь, она воду прячет.
Надо знать, где искать.
На третий день жара спала — небо затянуло тучами, подул резкий, порывистый ветер.
Ковыль волновался, гнулся к земле, шумел тревожно, будто предупреждал об опасности.
Ванька оглянулся — позади, насколько хватало глаз, только седые волны травы и небо, низкое, тяжёлое.
— Гроза будет, — сказал Арсений, принюхиваясь.
— Надо укрыться.
— Где? — Полинка огляделась вокруг. — Здесь же ни дерева, ни куста.
— В степи от грозы не спрячешься, — усмехнулся Арсений. — Надо просто переждать. Ложись в ковыль, прижмись к земле.
Она не выдаст.
Гроза налетела внезапно.
Сначала ветер стих, наступила странная, звенящая тишина.
Ковыль замер, перестал шуметь, будто прислушивался.
Потом где-то далеко, за горизонтом, полыхнуло — беззвучно, но страшно. И через минуту налетел шквал.
Ветер ударил такой силы, что Полинка упала на колени.
Ванька еле удержался на ногах, пригнулся, закрывая сестру.
Небо почернело, разорвалось ослепительной вспышкой, и грянул гром — так близко, что заложило уши.
— Ложись! — заорал Арсений, падая в ковыль.
Они прижались к земле, вцепившись друг в друга.
Ковыль над ними метался, выл, хлестал по спинам, но держал, не давал ветру сдуть, как пушинки. Хлынул ливень — тёплый, плотный, стеной.
Вода заливала глаза, уши, не давала дышать. Казалось, сам небосвод обрушился на степь.
Полинка дрожала, прижималась к брату.
Ванька чувствовал, как её тело сотрясается от рыданий, но слёз не было видно — дождь смывал всё.
— Держись, сестрёнка! — крикнул он, перекрывая грохот.
— Держись!
Гроза прошла так же внезапно, как началась.
Минут через двадцать ветер стих, дождь прекратился, тучи ушли на восток, и выглянуло солнце.
Степь парила, дышала, ковыль сверкал каплями, как алмазами. Воздух стал чистым, прозрачным, пахло озоном и мокрой травой.
— Живые? — Арсений поднялся, отряхиваясь.
— Живые, — выдохнул Ванька.
Полинка села, обхватив колени руками.
Волосы её намокли, прилипли к лицу, но глаза уже не плакали — смотрели устало, но спокойно.
— Пойдём, — сказала она. — Надо идти.
Арсений посмотрел на неё с уважением.
— Крепкая у тебя сестра, Ваня. Не сломается.
— Морозовы, — ответил Ванька. — Мы живучие.
К вечеру третьего дня они вышли к небольшому селу.
Увидели его издалека — несколько хат, раскиданных по степи, ветряк, колодец с журавлём.
Сердце забилось тревожно — люди могли быть и спасением, и гибелью.
— Что делать будем? — спросил Ванька.
— Ждать, — ответил Арсений. — Дотемна.
А ночью подойдём, постучимся к крайней хате.
Если свои — помогут.
Если нет — уйдём.
Они залегли в ковыле на краю поля, наблюдая. Село жило своей жизнью — мычали коровы, лаяли собаки, мужик чинил плетень, бабы носили воду.
Обычная жизнь, простая, мирная. Такая, какой у них уже не будет никогда.
Ночью, когда село уснуло, они подошли к крайней хате.
Арсений постучал в окно — три раза коротко, два длинных.
Долго никто не открывал. Потом внутри зажёгся огонёк, скрипнула дверь. На пороге стоял старик — бородатый, суровый, с ружьём в руках.
— Кто такие?
— Свои, дед, — тихо сказал Арсений. — Беглые.
Помоги, ради Христа.
Старик долго всматривался в их лица.
Потом ружьё опустил.
— Заходите.
В хате было тепло, пахло хлебом и сушёными травами.
Старуха — худая, сгорбленная, но с живыми глазами — засуетилась у печи, поставила на стол миску с картошкой, молоко, хлеб.
— Ешьте, родимые. Худые-то какие, страсть глядеть.
Они ели молча, жадно, давясь и обжигаясь. Старик сидел напротив, курил цигарку, смотрел.
— Откуда бежите?
— Из посёлка, — Арсений кивнул в сторону севера. — Спецпоселение. Там такое... нелюди.
— Знаем, — старик вздохнул. — Слышали.
Многие через наше село бегут. Кто на юг, кто на восток.
Некоторых ловят.
Некоторым везёт.
— А вы не боитесь? — спросил Ванька. — Нас прятать?
— Боюсь, — честно ответил старик. — Но по-другому не могу.
Совесть не позволяет.
Мы сами из раскулаченных. Три года назад нас не тронули — председатель заступился.
А могли бы и в посёлок.
Так что мы свои вам.
Старуха всплакнула, утирая глаза фартуком.
— Дочка у нас была. Тоже угнали. Где она теперь — не знаем.
Может, и вы её где встретите...
Они переночевали в хате, на тёплой печи. Полинка впервые за много дней уснула спокойно, без страха, прижавшись к брату.
Арсений не спал — сидел у окна, курил, глядел в темноту.
Сторожил.
На рассвете старик разбудил их.
— Идите. Дальше на юг, к железке. Там, за переездом, лесок.
В нём переждите день. А ночью — к путям. Товарняки ходят часто. Запрыгнете — и до самого Краснодара.
Там люди, там легче.
Он дал им узелок с едой — хлеб, сало, варёные яйца, луковицы.
— Бог вас благослови, детки.
Старуха перекрестила их, заплакала.
— Идите с миром.
Они ушли в степь, пока солнце не поднялось. Ковыль встречал их утренней росой, мокрый, холодный, но уже не враждебный — скорее укрывающий, прячущий.
***
К полудню они добрались до железной дороги. Насыпь, шпалы, рельсы, уходящие в бесконечность. Лесок — жидкий, осиновый — темнел неподалёку.
— Туда, — Арсений кивнул.
В лесу было сыро, пахло прелью и грибами. Они залегли в кустах, откуда была видна дорога. Ждали.
Вечером прошёл состав — длинный, тяжёлый, с углём. Но далеко, не остановился.
— Ночной будет, — сказал Арсений. — Я знаю. Здесь ночью всегда товарняки.
Ночью, когда луна спряталась за тучи, они вышли к путям.
Арсений приложил ухо к рельсу, послушал.
— Идёт, — шепнул он. — Минут через десять. Готовьтесь.
Поезд показался из темноты — огромный, чёрный, грохочущий. Паровоз пыхтел, выбрасывая снопы искр, колёса лязгали на стыках.
— Бежим вдоль состава! — крикнул Арсений, перекрывая шум. — Хватайтесь за поручни!
Я помогу!
Они побежали.
Полинка споткнулась, упала, Ванька подхватил её на бегу.
Арсений первым ухватился за поручни товарного вагона, подтянулся, открыл дверь.
— Давай!
Ванька подсадил сестру, она уцепилась за Арсения, тот втащил её внутрь.
Ванька прыгнул следом — и они покатились в темноту вагона.
Внутри пахло углём, мазутом и ещё чем-то чужим, дорожным. В темноте было не видно ни зги, но они были вместе, и это главное.
— Всё, — выдохнул Арсений. — Теперь нас не догонят.
Полинка заплакала — тихо, счастливо, уткнувшись брату в плечо.
Ванька гладил её по голове и смотрел в открытую дверь вагона.
Там, за дверью, проплывала степь. Ночная, тёмная, бескрайняя. Ковыль серебрился в лунном свете, кланялся, махал им вслед. Прощался.
— Прощай, степь, — прошептал Ванька. — Прощай, батя. Прощай, мать. Мы вернёмся. Обязательно.
Поезд набирал ход, унося их в новую жизнь. А ковыль всё стоял и стоял, провожал, пока не скрылся за горизонтом.
. Продолжение следует..
Глава 5