***
***
Пошли как-то Маша с Варварой в лес по грибы. Дело было под конец лета, когда утренние туманы уже стелются по низинам, а в воздухе пахнет прелой листвой и той особенной, чуть горьковатой свежестью, что предвещает скорую осень. Надо было насушить грибов на зиму, насолить в кадушках, чтобы в долгие холодные месяцы было чем разнообразить постные щи да похлёбки.
Взяли они по корзине — Варвара большую, плетёную из ивовых прутьев, а Маша свою, маленькую, берестяную, что Пашка для неё смастерил, и отправились в лес чуть свет, пока роса ещё не обсохла и грибы виднее.
Долго ходили. Лес встретил их тишиной и покоем. Высокие сосны шумели где-то в вышине, роняя на землю золотистую хвою, берёзы шелестели листвой, перешёптывались о чём-то своём, осины трепетали, будто их постоянно кто-то пугал. Маша бегала от дерева к дереву, заглядывала под каждый куст, под каждую упавшую ветку. Глаза её, зоркие, приученные бабкой Марфой, видели то, чего другие не замечали: вот под опавшим листом прячется семейка маслят, вот у пенька теснятся опята, вот под ёлкой, присыпанные хвоей, стоят крепкие боровики.
— Мама, гляди! — кричала она то и дело. — А тут ещё! А там целая поляна!
Варвара только улыбалась и шла за дочерью. Корзины тяжелели на глазах. Уже к полудню обе были полны до краёв — белые, подосиновики, подберёзовики, рыжики, волнушки. Варвара даже удивляться перестала: у Маши всегда был особый глаз на лесные дары.
— Ну всё, доченька, — сказала она, оглядывая корзины. — Больше не унесём. Пора и честь знать, пока солнце высоко, надо до темноты из лесу выбраться.
Маша кивнула, но всё же с сожалением оглянулась на тёмную чащобу, где, она чувствовала, ещё много всякого добра притаилось.
— В другой раз придём, — пообещала Варвара. — Лес никуда не денется.
Они пошли обратно. Дорогу Варвара знала хорошо, сколько раз здесь хаживала. Сначала по тропинке вдоль ручья, потом через осинник, потом на полянку, откуда уже и деревня видна. Но зашли они сегодня далеко, глубже обычного, забирались в такие места, где Варвара, может, и не бывала никогда, но Маша вела уверенно, будто дома.
Лес вокруг стоял тихий, просветлённый. Солнце пробивалось сквозь листву, рисовало на земле золотые кружева. Птицы перекликались где-то высоко-высоко, невидимые глазу. Пахло грибами, мхом и чуть-чуть — болотной сыростью.
Варвара шла, поглядывая на Машу, и думала о своём: о том, как изменилась жизнь за этот год, появилась в доме эта девочка, тоненькая, перепуганная, с глазами, полными боли, отогрелась, оттаяла, расцвела. Теперь вон она, идёт впереди, лёгкая, как лесная фея, и лес её слушается, открывает ей свои тайны.
И вдруг...
Варвара остановилась, не успев понять, что случилось. Просто в один миг всё изменилось.
Птицы замолчали, ветра не стало, листья на деревьях замерли, будто их нарисовали. Даже собственное дыхание, только что слышное, ушло куда-то, растворилось в этой внезапной, звенящей тишине. Лес замер.
Варвара почувствовала, как по спине побежали мурашки. Рука сама собой потянулась к Маше, прижала её к себе. Девочка тоже замерла, но не испуганно, скорее настороженно, прислушиваясь к чему-то, что Варвара не слышала, но кожей чувствовала.
И тогда прямо перед ними, на тропинке, шагах в десяти, возникла женщина.
Варвара не видела, откуда она взялась. Секунду назад там было пусто, только трава да солнечные пятна, а сейчас возникла из ниоткуда: невысокая, ладная, в простом белом сарафане, подпоясанном расшитым поясом. Русая коса, тяжёлая, толщиной в руку, перекинута через плечо и достаёт едва ли не до колен. Лицо гладкое, белое, без единой морщинки, молодое — и вместе с тем такое, что сразу понятно: не молодая она вовсе, просто время над ней не властно. Глаза...
Глаза были ярко-зелёные. Не серые с зеленью, как у Маши, а именно зелёные, сочные, как молодая трава на заливном лугу, как листва в мае, как вода в лесном омуте, если смотреть на неё сквозь солнечный луч. Они светились изнутри ровным, тёплым светом и смотрели на Варвару без зла, без угрозы, но с такой силой, что у той подкосились колени.
Варвара узнала её сразу, не умом, нет, ум отказывался верить, сердцем узнала, кровью, той древней памятью, что живёт в каждом человеке, даже в крещёном, даже в том, кто ходит в церковь и ставит свечи новому Богу.
Берегиня.
Она стояла и молчала, просто смотрела. И в этом взгляде не было ни вопроса, ни требования, ни приказа, только спокойное знание, ровное, как свет солнца, как течение реки, как смена времён года.
Варвара, не сговариваясь, не думая, опустилась на колени прямо в траву. А следом за ней, в точности повторяя движение матери, упала на колени Маша. Обе склонились в поясном поклоне, коснувшись руками земли.
— Здравствуй, Берегинюшка, — сказала Варвара, и голос её, хоть и дрогнул сперва, прозвучал чисто и твёрдо. — Не портить мы пришли, не ломать. По ягодку, по грибок, по малость. Аккуратно собирали, с добром, с уважением. Прости, если что не так.
Она говорила, и сама не знала, откуда берутся слова. Словно кто-то шептал их изнутри, вкладывал в уста древние, забытые речения, которые Варвара вроде и не знала никогда, а сейчас вдруг вспомнила.
Берегиня улыбнулась.
Улыбка у неё была лёгкая, чуть заметная, но от неё вдруг стало светло-светло вокруг, будто солнце выглянуло из-за туч, хотя оно и так светило.
— Встаньте, — сказала она. Голос у неё оказался негромким, но удивительно чистым, как лесной ручей. — Я не сержусь. Я пришла не судить.
Варвара поднялась, помогла встать Маше. Стояла, не смея поднять глаз, но и не пряча взгляд — смотрела на Берегиню открыто, как и положено смотреть на ту, что выше тебя, но не враждебна.
Берегиня перевела взгляд на Машу. И тут улыбнулась шире, теплее. В глазах её, ярко-зелёных, заплясали смешливые искорки.
— Здравствуй, внучка, — сказала она тихо.
Маша не удивилась, только поклонилась ещё раз, ниже прежнего.
— Здравствуй, — ответила она просто.
Варвара почувствовала, как сердце её пропустило удар. Внучка? Но... как?
Берегиня, будто услышав её мысли, обернулась к ней.
— Не тревожься, Варвара. Ты хорошая мать, хорошая жена, хорошая хозяйка. Я затем и пришла, чтобы сказать тебе: не тревожься за Машу и за её уроки. Плохому её не научат ни Марфа, ни лес, ни я. Ты не препятствуй, пусть растёт, пусть вбирает знание, оно ей пригодится. И вам всем пригодится.
Варвара слушала и чувствовала, как с души падает камень, который она носила в себе все эти месяцы, сама того не сознавая. Страх за Машу, за её непохожесть на других, за то, что люди скажут, что церковь подумает, всё это вдруг оказалось маленьким, неважным, наносным.
— Не буду, — сказала она твёрдо. — Не стану препятствовать.
Берегиня кивнула, удовлетворённая.
— И ещё скажу, — продолжала она. — Ты не беспокойся ни о чём. Всё будет хорошо. Хороший сын у тебя концу осени появится, здоровый, крепкий. Радость вам принесёт и силу.
У Варвары защипало в носу. Она хотела что-то сказать, поблагодарить, но слова застряли в горле. Она только поклонилась снова — низко, в пояс, благодаря.
Берегиня взглянула на неё ещё раз, ласково, и вдруг повела рукой, указывая куда-то в сторону.
— Идите, — сказала она. — Вон ваша тропа, она выведет. И помни, Варвара: ты не одна.
Варвара обернулась. Там, куда указала Берегиня, действительно обозначилась тропинка — чуть заметная, почти невидная глазом, но отчётливая, если присмотреться. Будто траву кто примял специально для них.
— Спасибо, матушка, — прошептала Варвара.
Она взяла Машу за руку, и они шагнули на тропу. Сделали шаг, другой, третий. Варвара чувствовала, что надо оглянуться, попрощаться, поклониться на прощание.
Она оглянулась и замерла.
На том месте, где только что стояла Берегиня — светлая, в белом сарафане, с зелёными глазами, — стояла бабка Марфа.
Вся в чёрном, сгорбленная, опираясь на свою суковатую клюку. Платок надвинут на самые глаза, из-под него только острый нос виден да глубокая тень. Стояла и смотрела вслед. Или не смотрела, разве поймёшь, что там под платком?
Варвара зажмурилась, помотала головой. Наваждение, что ли? Морок лесной? Открыла глаза.
Никого.
Только солнечный лучик, пробившись сквозь листву, ударил прямо в глаза, заставив сощуриться. Варвара протёрла глаза, всмотрелась — пусто. Трава, примятая там, где стояла Берегиня (или Марфа?), медленно распрямлялась, возвращаясь в прежнее положение. И всё, никого.
— Мама, пойдём, — тихо сказала Маша, дёрнув её за руку. — Тропа скоро закроется.
Варвара перевела дух и пошла за дочерью.
Долго ли, коротко ли шли, но вышли прямо к знакомой опушке, откуда уже и деревня была видна. Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени. Варвара оглянулась на лес — он стоял тёмный, загадочный, полный тайн, но не враждебный. Свой лес, домашний.
— Мама, — вдруг спросила Маша, когда они уже подходили к околице. — Ты видела?
— Видела, доченька, — ответила Варвара.
— И то, что бабушка Марфа там оказалась?
Варвара помолчала. Потом погладила Машу по голове.
— Всякое в лесу бывает, — сказала она уклончиво. — Может, показалось. А может, и нет. Ты одно помни: лес - он живой. И силы в нём разные. И коли они к нам с добром, нам ли обижаться?
Маша кивнула, принимая ответ.
Дома их ждали. Глеб вышел навстречу, забрал корзины, ахнул:
- Ну вы даёте, столько добра принесли.
Мальчишки высыпали на крыльцо, разглядывали грибы, дивились. Собака вертелась под ногами, радостно повизгивая.
А Варвара, улучив момент, вышла в сени, прислонилась к стене, перевела дух. Руки дрожали мелкой дрожью, а на глазах выступили слёзы: то ли от усталости, то ли от пережитого, то ли от счастья.
Сын будет, здоровый, крепкий, так сказала Берегиня. Или Марфа? Или они обе — одно?