— Надь, ну хоть скажи — что ты себе купила на день рождения? — мама говорила громко, как всегда, будто телефон плохо передаёт. — Сидишь одна, дети небось разбежались?
— Мам, дети дома. Просто ещё спят.
— В одиннадцать утра?!
— Суббота, мам.
Я смотрела на конверт, который лежал передо мной на кухонном столе. Белый, самый обычный. Внутри — распечатка: курс керамики, студия «Горячий цех», двенадцать занятий, три месяца по пятницам, 14 400 рублей. Я откладывала по чуть-чуть с марта. Никому не говорила. Даже маме.
— Ладно, мам, я перезвоню.
Положила трубку и взяла конверт. За окном — серый ноябрь, третий этаж, тополь без листьев. Тихо.
«Зачем мне это? В сорок два года. Когда работа, дети, и вообще — какая керамика?»
Восемь месяцев назад Лёша забрал вещи и уехал. Не со скандалом — спокойно, как будто переезжал в другой район. Я осталась с Катей, с Димой и с его старой курткой, которую он забыл на вешалке. Куртка была тёплая, моя расползлась по швам, и я донашивала его. Утром сунула руку в карман — нащупала скомканную бумажку. Чек, наверное. Выбросила не глядя.
Первое занятие — в пятницу. Через три дня. Оплата невозвратная.
Если не приду — деньги улетят. Все 14 400.
*****
— Мам, это что? — Катя стояла в дверях кухни, семнадцать лет, волосы дыбом, смотрела на конверт.
— Курс. Керамика.
— Чего?
— Горшки лепить, — сказала я и налила кофе.
Катя помолчала. Потом взяла конверт, повертела.
— Сколько стоит?
— Не важно.
— Мам.
— Четырнадцать четыреста.
Она положила конверт. Ничего не сказала. Достала телефон и ушла в комнату. Я видела, как она что-то быстро написала и убрала экран — так делают, когда не хотят, чтобы видели. «Наверное, парень какой-то», — подумала я и отогнала мысль.
На лестнице столкнулась с соседкой Людой — та тащила авоську с картошкой.
— О, Надь, с днём рождения! — Люда поставила сумку и обняла меня. — Ну что, отмечаешь?
— Да так, тихо.
— Правильно! — она подмигнула. — В наши годы лучше тихо. Слушай, а правда, что ты на какие-то курсы записалась?
— Кто сказал?
— Дима в лифте болтал.
Ну, Дима.
— Записалась, — сказала я.
— Молодец, — Люда кивнула совершенно серьёзно. — Давно пора. Цветы вон у подъезда посади, и то польза.
Я засмеялась — первый раз за весь день.
Вечером думала: за курс — деньги уже уплачены, хотелось давно, надо же когда-то; против — стыдно в сорок два среди молодых, Катя смотрит странно, а вдруг не получится. Три против трёх. Ничья.
Но деньги уже уплачены.
*****
В пятницу я стояла перед дверью студии и не могла войти.
«Почему так страшно? Это просто дверь. За ней просто люди.»
Глаза боятся — руки делают. Потянула ручку.
Внутри пахло влажной землёй и чем-то тёплым. Светлана — преподаватель, лет тридцати восьми, с глиной на запястье — оглядела группу. Нас было семь человек: две девочки лет двадцати пяти, женщина с короткой стрижкой примерно моего возраста, пожилая пара и я.
— Зачем пришли? — спросила Светлана без предисловий.
Все называли причины. Женщина с короткой стрижкой сказала: «Хочу делать что-то руками, а не в экселе». Девочки засмеялись.
— А вы? — Светлана посмотрела на меня.
— Всю жизнь собиралась, — сказала я.
Светлана кивнула:
— Хорошо. Значит, пришло время.
Я взяла кусок глины. Холодный, тяжёлый, влажный. Пальцы не понимали, что делать...
*****
«Почему у других получается сразу, а у меня — комок?»
Я смотрела на чужие руки — как они мнут, тянут, поворачивают. Светлана подходила к каждому по очереди.
Дома в тот вечер Катя сидела за столом с телефоном. Я проходила мимо — случайно увидела экран. Там было имя: «Папа». Она быстро перевернула телефон.
Я не спросила. Пошла на кухню, включила чайник.
«Они переписываются. Ну и хорошо. Это правильно — пусть переписываются».
Но в горле всё равно что-то сжалось.
На следующей неделе Светлана показывала, как центровать глину на круге. Я слушала, старалась. Рядом сидела женщина с короткой стрижкой — её звали Марина, она работала аудитором, и у неё тоже ничего не получалось.
— Нас двое, — шепнула она мне. — Уже легче.
Я почти улыбнулась.
*****
На третьем занятии я уронила вазу.
Просто выскользнула. Глиняный стакан, который я лепила два часа, — на полу, в трёх кусках.
«Вот. Вот и всё. Я никогда не умела ничего такого. Руки не те. Голова не та. Зачем пришла.»
Я встала, начала собирать осколки. Руки дрожали.
— Оставьте, — сказала Светлана тихо. — Все роняют. Только некоторые после этого уходят. А некоторые берут новый кусок.
Я смотрела на неё.
Была не была.
Села обратно. Взяла глину. Пальцы ещё дрожали, но я давила, мяла, тянула. Криво. Некрасиво. Но — руками.
Светлана прошла мимо и молча положила руку мне на плечо — на секунду, не больше.
Я выдохнула. Осталась. И вдруг поняла: я уже не смогу не прийти в следующую пятницу.
*****
— Мам, — Катя зашла ко мне вечером, — ты когда с этих курсов домой приходишь... ты другая.
— Какая другая?
Она пожала плечами. Потом:
— Ну. Не такая, как обычно.
Я смотрела на неё. Думала: сказать или нет? Спросить про папу?
За продолжать курс — уже привыкла, уже есть Марина, уже что-то получается; против — Катя смотрит странно, Дима вообще молчит, чувствую себя виноватой, что трачу деньги на себя. Снова три против трёх.
— Катя, — сказала я. — Ты папе писала про курс?
Она не ответила сразу. Потом:
— Ну... написала. Что ты записалась куда-то. — Пауза. — Он спросил, как ты.
Я кивнула. Отвернулась к окну.
«Что он написал ей в ответ?»
*****
На седьмой неделе я надевала куртку перед занятием и сунула руку в правый карман — там всегда были перчатки. Нащупала бумажку. Не выбросила — развернула.
Лёшин почерк. Три строчки:
«Надь. Я знаю про курс. Бери. Ты заслужила.»
Я стояла в прихожей и смотрела на эту бумажку. В животе — холод.
— Светлана, — сказала я в студии, когда все разошлись на перерыв, — можно вопрос не про глину?
— Можно.
— Если человек говорит тебе «ты заслужила» — и уходит. Это как понимать?
Светлана помолчала.
— Наверное, он говорит правду. И про «заслужила», и про то, что ему нужно уйти. Одно другому не мешает.
Я сложила бумажку и убрала в кошелёк.
«Он знал. Специально оставил. Или просто забыл. Не важно — он знал. И всё равно уехал. Значит, это было его решение, а не моя вина. Или — я так хочу думать?»
Глину я в тот день мяла долго. Слепила кружку с кривой ручкой. Светлана сказала: «Характерная работа».
*****
Выставку студия делала в декабре, в маленькой галерее. Я позвонила маме.
— Мам, я там выставляю кружку.
— Господи, Надя, какую кружку?
— Которую слепила.
Долгая пауза.
— Приехать?
— Нет, мам, далеко тебе. Просто... хотела сказать.
— Ну ты даёшь, — сказала мама. И потом, тихо: — Молодец.
Я стояла у своей кружки на полочке — кривая, с подтёками глазури — и не знала, что скажу Кате, если она придёт. Но она пришла. Молча встала рядом. Посмотрела на кружку.
— Это твоя?
— Моя.
— Можно я её возьму домой?
*****
Прошёл год.
Кате восемнадцать, Диме шестнадцать. Я купила себе куртку — тёмно-синюю, с глубокими карманами. Лёшину повесила в шкаф: пусть висит.
По пятницам я хожу в студию. Теперь умею центровать глину без дрожи. Марина стала подругой — мы иногда пьём кофе после занятий, медленно, не торопясь.
Кружку с кривой ручкой Катя поставила к себе на стол. Пьёт из неё чай.
Записку я храню в кошельке. Иногда достаю. Читаю. Убираю обратно.
Простила ли я его? Наверное. Но иногда, по ночам, думаю: он знал — и всё равно ушёл. Значит, это я сама должна была начать раньше. Сама — без его разрешения.
Или не должна была. Может, всё случилось вовремя.
Не знаю. Просто по пятницам — иду.
*****
Благодарю за ваше внимание и участие 💛
Я пишу про жизнь такой, какая она есть.
Подписывайтесь — здесь всегда будет место для новых встреч ❤️
📚 А если не хотите ждать завтра — загляните в другие мои истории прямо сейчас: