Часть 11. Глава 52
Свет на сцене погас, зал погрузился в полную темноту, лишь редкие огоньки у барной стойки мерцали, как далекие звезды. Послышались первые аккорды медленной, тягучей восточной мелодии – заиграл уд, арабская лютня, к ней присоединилась флейта, и звук полился, завораживающий, древний, словно из глубины веков. И в луче мягкого, золотистого света, будто сотканного из меда и солнечных лучей, возникла она.
Кривой поперхнулся коньяком. Бокал звякнул о столик, темная жидкость расплескалась, но он не заметил. Девушка была одета не в привычное бикини с блестками и стразами, не в перья и кружева, а в струящееся платье из тончайшего шифона нежного кремового цвета, перехваченное под грудью широкой лентой античного золота. Платье напоминало древнегреческое, с открытыми плечами, спадающее мягкими складками, оно струилось при каждом движении, то облегая, словно вторая кожа, то скрывая идеальную фигуру, оставляя простор воображению. Ткань переливалась в свете софитов, создавая ощущение, что девушка окутана облаком.
Но главное было не в платье. Главное было в лице. Светлые волосы уложены мягкими локонами, перехваченными шелковой лентой небесно-голубого цвета. Чистый, открытый лоб, высокие скулы, точеный нос, чуть припухлые, тронутые бледно-розовой помадой губы. Большие серые глаза смотрели на зал с каким-то наивным, почти детским удивлением, словно она впервые оказалась на сцене и не понимала, куда попала.
Танцовщица двигалась медленно, плавно, словно плыла над сценой, и каждый жест был наполнен такой грацией, такой естественной, врожденной красотой, что зал, привыкший к крикливым, эпатажным, вызывающим выступлениям, замер в полной тишине.
Кривой смотрел и не мог отвести взгляд. В голове что-то щелкнуло, словно разорвалась старая, затянутая паутиной струна, которую он считал давно и навсегда порванной. Перед ним была не просто танцовщица, пусть даже самая талантливая. Перед ним двигалась в танце Света Мещеряцкая. Та самая девочка из восьмого класса, в которую он, пацан с окраины, из рабочей семьи, где отец пил, а мать работала в две смены, был влюблен так, что ночами не спал, ворочаясь на продавленном диване и глядя в потолок.
Света из хорошей семьи, дочка профессора университета, которая носила строгие школьные платья, аккуратные белые фартуки и пахла яблоками и свежестью, а не дешевым мылом и щами, как все вокруг. Света, к которой Артём Кривцов боялся подойти, которую провожал глазами после уроков, прячась за колоннами школьного вестибюля, которую рисовал в тетрадках во время скучных уроков, прикрывая рисунки ладонью, чтобы пацаны не засмеяли.
Света, чью фотографию – случайный снимок на школьном вечере – он хранил много лет, завернув в целлофан и спрятав в старой барсетке, пока она не затерялась во время многочисленных переездов с квартиры на квартиру. Но образ остался навсегда, где-то в самом дальнем, самом светлом углу души, который он считал давно умершим, заросшим быльем цинизма и жестокости.
А сейчас она стояла на сцене. Живая. Настоящая. Взрослая, но та же – те же глаза, чистые и глубокие, те же губы и скулы, та же светлая, неземная красота. Она смотрела на него? Ему показалось, или ее взгляд на мгновение задержался на его ложе, пробил темноту и занавес, коснулся его, словно спрашивая: «Ты помнишь меня?»
Девушка танцевала. Ее руки, словно крылья, взлетали и опускались, описывая в воздухе плавные круги. Тонкие пальцы, украшенные лишь несколькими золотыми колечками, без вульгарных перстней, описывали в воздухе замысловатые узоры, заставляя зрителей следить за каждым движением, забыв о дыхании. Бедра плавно покачивались в такт музыке, но не было в этом движении ничего вызывающего, пошлого – только древняя, природная грация, танец жизни, исполняемый красивой молодой женщиной. Шифон струился, открывая то стройную щиколотку, то изящное колено, и каждый раз это открытие казалось чудом, подарком.
Она не копировала восточные танцы в их откровенной, почти вызывающей манере, не трясла бедрами и не делала резких движений. Она привносила в них что-то свое, неуловимое – европейскую утонченность, балетную выучку (вот откуда эти идеальные линии и точные позиции), ту самую интеллигентность, ту породу, которая так поразила его когда-то в школьной Свете. Это было не привычное мужскому взгляду шоу, а высокое искусство танца, случайно (или не случайно) попавшее на подмостки ночного клуба.
Кривой сглотнул. В горле пересохло так, что коньяк не помогал. Он не заметил, как сжал бокал с такой силой, что тонкое стекло жалобно хрустнуло, и телохранитель за спиной тревожно подался вперед. Сердце колотилось в груди, как у мальчишки, впервые поцеловавшего девочку. Забыты были все брюнетки и рыженькие, забыт коньяк и даже телохранители, сидящие за спиной; забыты проблемы бизнеса, конкуренты, сходки, опасность. Он смотрел только на нее, боясь моргнуть, опасаясь, что она исчезнет, растворится в воздухе, как сон.
Музыка стихла так же внезапно, как и началась. Последняя нота флейты растаяла в воздухе. Девушка замерла в финальной позе, опустив глаза, и низко поклонилась – не театрально, не наигранно, а искренне, благодаря зрителей за внимание. Зал взорвался. Аплодисменты были такими громкими, что, казалось, дрожат стены. Кто-то засвистел, кто-то закричал «Браво!», кто-то вскочил с места. А Кривой сидел неподвижно, боясь пошевелиться, словно любое движение могло разрушить это наваждение, вернуть его в реальность, где нет места такой красоте.
К нему наклонился один из телохранителей – старший, Вепрь, работвший у него уже лет десять, прошедший огонь и воду:
– Артём Антонович, вы в порядке? Бокал раздавили. Порезались?
Кривой мотнул головой, прогоняя наваждение, посмотрел на свою руку – пальцы были сжаты в кулак, из ладони торчали осколки, по коже текла кровь, смешанная с коньяком. Но боли он не чувствовал.
– Кто это? – спросил он хрипло, не узнавая собственный голос. – Откуда она?
– Новенькая, говорят. Сегодня дебют. Прошла конкурс на прошлой неделе, – ответил Володя, уже связываясь по рации с кем-то из администрации клуба.
– Позовите. Немедленно. Скажите, что я приглашаю ее на ужин. И чтобы никаких отказов не принимали. Понял?
Телохранитель понимающе кивнул и скрылся за портьерой. Кривой откинулся на спинку дивана, пытаясь унять дрожь в руках. Он, прошедший несколько криминальных войн, переживший десятки покушений, в которых погибли его лучшие друзья, контролирующий половину теневого бизнеса в городе, сейчас чувствовал себя семиклассником, впервые приглашающим девочку на танец.
Наконец он заметил, что кровь течёт. Достал шёлковый платок, брезгливо вытер им руку.
– Скажи, чтобы навели порядок, – потребовал от второго телохранителя. Тот кивнул, быстро привел официанта. Вскоре рука была перебинтована, на столе сияла белизной новая скатерть, ни одной капли не осталось.
Через несколько минут, показавшихся вечностью, Вепрь вернулся. С ним, чуть позади, прикрываемая от назойливых взглядов посетителей, шла она. Вблизи девушка оказалась еще более похожей на Свету. Та же мягкость движений, та же застенчивая улыбка, тот же свет в глазах, которого Кривой не видел ни у одной женщины за последние… несколько десятков лет. Она была все еще в своем сценическом платье, лишь накинув на плечи легкую шелковую шаль.
– Здравствуйте, – сказала она тихо, чуть склонив голову. Голос был низкий, с легкой хрипотцой – может, от волнения, может, от природы, – но в нем не было той вызывающей уверенности, того нахального отзвука, который Кривой привык видеть у танцовщиц. Она явно стеснялась, не понимая, зачем ее пригласили к столику, за которым сидел один человек. Да в таком особенном месте, куда сопровождались исключительно VIP-гости.
– Вечер добрый. Присаживайся, – Кривой указал на место рядом с собой, подвинулся, освобождая пространство на диване. – Выпьешь шампанского?
Вероника грациозно опустилась на диван, поправила платье, прикрывающее колени. Движения были отточены, но выглядели не механически, а естественно.
– Если только чуть-чуть. Я после выступления, немного устала. И вообще, я шампанское не очень... – она запнулась, словно боясь показаться невоспитанной. – Но от бокала не откажусь.
Девушка робко улыбнулась, и Кривой окончательно растаял. Эта улыбка была точь-в-точь как на той старой фотографии – застенчивая, немного грустная, но невероятно теплая, озаряющая лицо изнутри.
Он сделал знак официанту, и через мгновение на столике появилось серебряное ведерко с бутылкой «Вдовы Клико» и два хрустальных бокала. Официант ловко откупорил бутылку, разлил золотистую жидкость, пузырьки игриво поднялись вверх.
– Ты... ты откуда такая взялась? – спросил Кривой, чувствуя, как слова даются с трудом, в горле пересохло, язык заплетается, словно он сам никогда не пил шампанского и не разговаривал с женщинами. – Я здесь всех танцовщиц знаю, многих сам пересмотрел, а тебя вижу впервые.
– Я только сегодня прошла конкурс, – ответила Вероника, принимая из рук официанта бокал и осторожно отпивая глоток. – Решила попробовать себя в новом амплуа. Раньше бальными танцами занималась, десять лет, но это же скучно, соревнования, вечные тренировки, а тут такая красота, свобода, музыка... – она повела плечиком, и шифон перелился в свете софитов, открывая на мгновение нежную кожу.
– Вы здесь часто бываете? – спросила она, глядя на него с наивным любопытством, словно не знала, кто он такой. – Вы, наверное, важный человек, раз вас так охраняют.
Кривой усмехнулся, но усмешка вышла доброй, почти отеческой.
– Бываю. Можно сказать, завсегдатай. Меня Артём зовут. А тебя?
– Вероника.
– Красивое имя. Очень тебе идет. Редкое. Не Маша, не Лена, а Вероника. Красиво.
Он смотрел на нее и не мог насмотреться. В голове проносились обрывки воспоминаний: школьный двор, усыпанный желтыми листьями, осенний холод, Светка Мещеряцкая, проходящая мимо с книжками в руках, и он, Артём Кривцов, в стоптанных ботинках, в старой куртке с чужого плеча, прячущийся за углом школьного гаража. Если бы тогда, много лет назад, ему сказали, что он будет сидеть в роскошном клубе и пить шампанское с женщиной, как две капли воды похожей на ту самую Светку, он бы рассмеялся в лицо и, возможно, дал бы в глаз за издевательство. А вот поди ж ты, жизнь удивительная штука, выделывает такие кульбиты, что и не снилось.
– Вероника, а ты... ты не из Питера родом? – спросил он, вдруг осознав, что хочет проверить свою догадку, хотя понимал, что это безумие.
– Из Питера, – кивнула она. – Родилась и выросла. А что?
– Да так... просто показалось, что я тебя где-то видел. Давно. Очень давно. Может, в школе? Ты в какой училась?
Вероника назвала номер школы – тот самый, где училась Света Мещеряцкая, информацию Тальпа добыл безупречную. Кривой вздрогнул. Номер тот же самый.
– А в каком году ты... – начал он, но осекся, поняв, что это уже слишком. Как она может быть той самой? Столько лет прошло. Пусть даже просто похожа, простое совпадение, но она здесь, с ним, и смотрит на него так, словно он не бандит с тяжелым взглядом и руками по локоть в крови, а интересный, приятный, обаятельный мужчина. Может быть, это шанс прикоснуться к прошлому, к тому светлому, что было потеряно навсегда?
Вероника улыбнулась загадочно, но промолчала. Кривой решил не развивать тему. Не сейчас. Потом, если все сложится.
– Слушай, – сказал он, решив не тянуть кота за хвост и перейти к делу, пока смелость не ушла. – А давай продолжим вечер где-нибудь в более спокойной обстановке? Здесь шумно, людно, эти взгляды... Я тут неподалеку место одно знаю, там очень уютно, тихо, по-домашнему. Шампанское, фрукты, можно джаз заказать, если хочешь. Настоящий оркестр, например. Ты как?
Вероника опустила глаза, чуть покраснела – на щеках выступил нежный румянец, делая ее еще более трогательной, почти неземной.
– Я не знаю... – протянула она неуверенно, теребя край шали тонкими пальцами. – Мы ведь только познакомились. Это как-то... неловко. Я вообще не из таких девушек, которые... ну, вы понимаете.
– Да ничего такого я не предлагаю! – поспешил успокоить ее Кривой, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, которого вот-вот поймают за чем-то неприличным. – Честное слово, ничего такого. Просто посидим, поговорим. Устал я от этого шума, честно говоря, от этой мишуры. Хочется тишины и хорошей компании. А ты мне показалась человеком, с которым можно поговорить по душам. Не то что эти...
Он махнул рукой в сторону сцены, где очередная танцовщица в блестках заканчивала номер под гром аплодисментов и одобрительные выкрики подвыпивших посетителей.
Вероника подняла на него глаза. В их серой глубине мелькнуло что-то – сомнение? страх? неуверенность? внутренняя борьба? – и вдруг исчезло, сменившись мягкой, доверчивой улыбкой.
– Хорошо, – сказала она тихо, но твердо. – Только ненадолго. Сегодня… то есть уже завтра, – она взглянула на тонкие золотые часики на запястье (подарок Бурана для полноты образа), – уже сегодня у меня много дел. Репетиция завтра днем, а я еще не выучила новую программу.
Кривой почувствовал, как внутри все запело от радости, как у мальчишки, которому разрешили пойти на свидание. Он кивнул, поднялся с дивана, подал ей руку, помогая встать.
– Тогда поехали. Я сейчас распоряжусь.
Он коротко кивнул телохранителям, и те мгновенно засуетились, связываясь по рациям с водителями, проверяя маршрут, перекрывая возможные пути опасности. Кривой снял с вешалки свое дорогое пальто и, несмотря на протесты Вероники («Что вы, не надо, я в плаще!»), накинул ей на плечи – на улице холодно, март, а она в легком платье.
Пальто было огромным, почти до пят, но Вероника утонула в нем с видимым удовольствием, вдохнув запах дорогой ткани и мужского парфюма.
– Спасибо, – прошептала, поднимая глаза на своего спутника.
Кривой, бережно придерживая танцовщицу за локоть, словно она была хрустальной, повел к выходу. Охрана шла впереди и сзади, контролируя обстановку. Посетители провожали их взглядами – кто с завистью, кто с уважением, кто с плохо скрываемой злобой: «Такую девочку увёл, старый козёл!»
Вероника шла рядом, чувствуя на себе взгляд авторитета – жадный, почти благоговейный, полный нежности, которую она никак не ожидала увидеть в глазах матерого бандита, и думала о том, что Тальпа не ошибся. Кривой купился так, как, наверное, никогда в жизни. Его школьная любовь, незажившая рана, потерянный рай – все это воплотилось в ней, в случайной танцовщице из ночного клуба. Теперь оставалось сделать последний шаг – самый ответственный и опасный – незаметно прилепить маячок под сиденье лимузина.
Она уже знала, как это сделает. Репетировала мысленно десятки раз, прокручивала в голове каждое движение. Когда они подойдут к машине, охрана откроет дверцу, Кривой пропустит ее вперед – он старается выглядеть джентльменом, это видно, – и в тот момент, когда она будет садиться в салон, «случайно» уронит свою маленькую вечернюю сумочку на пол. Пока будет нагибаться за ней, длинная юбка платья и полы пальто скроют ее руки от взглядов охраны, и маленький магнитный маячок, спрятанный в потайном кармашке, окажется прилеплен под водительским сиденьем. Главное – не суетиться, не показывать виду, делать все естественно, как и положено немного неуклюжей, взволнованной девушке.