Весна 2020 года
Мир изменился в одночасье.
Елена помнила, как в марте по телевизору начали говорить про какой-то странный вирус в Китае. Думала — далеко, не про нас. Потом закрыли границы, потом отменили рейсы, а потом объявили пандемию. И жизнь разделилась на "до" и "после" .
В селе было тише, чем в городе. Но тревога долетала и сюда. По телевизору каждый день показывали сводки — сколько заболевших, сколько умерших. Цифры росли, и у Елены сжималось сердце.
Но больше всего она боялась за Настю. Она закончила учебу и работала в селе, в ФАПе, вместе с Николаем. Но в апреле пришла разнарядка — медиков направляли в город, в "красную зону". Опытные фельдшеры были нужны там, где больных становилось всё больше.
— Мам, меня переводят, — сказала Настя, войдя в дом. Голос у неё был спокойный, но Елена видела, как дрожат руки.
— Куда? — спросила она, хотя уже знала ответ.
— В город. В ковидный госпиталь. Временное перераспределение кадров.
— Настя...
— Мам, я должна, — перебила она. — Там людей не хватает. Папу Колю по возрасту не берут, а меня взяли. Я врач, я обязана.
***
Условия в "красной зоне" были адскими, как потом рассказывала Настя в редких звонках.
Она работала сутками. Защитный костюм, который нужно было надевать по полчаса, становился второй кожей. В нём было жарко, душно, невозможно пить и невозможно терпеть, если хочется в туалет. Маска натирала лицо до ран, очки запотевали, перчатки рвались.
— Мам, я даже не знаю, как это описать, — говорила она по телефону уставшим голосом. — Люди поступают потоком. У всех температура, кашель, задыхаются. Кто-то боится, кто-то не верит, кто-то в истерике. Мы не успеваем ничего. Иногда кажется, что это никогда не кончится.
— Ты отдыхай хоть немного, — просила Елена. — Спишь хоть?
— Когда получится. У нас койки в ординаторской, по очереди спим. По два-три часа.
У Елены сердце разрывалось от этих слов. Но она держалась, не плакала, чтобы не расстраивать дочь ещё больше. А потом вешала трубку и шла на крыльцо, где курил Николай, и они сидели и молчали.
— Она справится, — говорил он. — Она сильная.
— Я знаю, — отвечала Елена. — Но всё равно страшно.
***
По телевизору показывали, что в те первые месяцы пандемии медицинский персонал работал на пределе человеческих возможностей. Почти все боялись заразиться, и этот страх подогревался тревожными новостями в СМИ и соцсетях . Особенно тяжело приходилось молодым сотрудникам, работающим непосредственно в "красной зоне".
Настя была как раз из таких. Молодая, неопытная, на передовой. Но она держалась.
Николая в "красную зону" не взяли — возраст. В шестьдесят он считался уже "группой риска". Елена сначала обрадовалась, а потом увидела, как он переживает.
— Я там нужнее, — говорил он, глядя в одну точку. — Я опытный, я бы справился. А меня — в сторону.
— Коля, ты бы и правда справился, — успокаивала Елена. — Но и здесь дел хватает. В селе люди тоже болеют.
Болели и у них в селе. Не так много, как в городе, но ковид добрался и сюда. Николай работал сутками, без выходных, без отдыха. Возвращался домой вымотанный, падал на кровать и засыпал мгновенно.
А Елена держала дом. Весна в селе — это всегда огород. А в самоизоляции огород стал спасением.
— Ты знаешь, Коль, — говорила она, копаясь в грядках, — а ведь нам легче, чем городским. У нас земля, воздух, работа физическая. И соседи далеко, можно ни с кем не контачить.
— Правда, — соглашался он. — В городе люди с ума сходят в четырёх стенах. А у нас — простор.
Она сажала огород. Каждый день находила себе дело — то прополка, то поливка. Руки были заняты, голова — тоже. И это спасало от мыслей о Насте.
— Мам, а как вы там? — спрашивала Настя в редких звонках.
— Нормально, дочка. Огород сажаем, весна. Ты как?
— Держусь.
И это "держусь" стоило тысячи слов.
***
В июле, когда стало немного легче, Настя приехала на выходные.
Елена увидела её и ахнула. Дочь похудела, осунулась, под глазами — тёмные круги, лицо бледное, губы обветренные. Но глаза горели тем же огнём — живым, упрямым, родным.
— Настя! — Елена бросилась обнимать её и не могла отпустить. — Худая какая! Бледная! Тебя там кормят вообще?
— Мам, всё нормально, — улыбалась Настя. — Я просто устала. А так — жива, здорова, даже не заразилась.
— Слава Богу, — выдохнула Елена. — Слава Богу.
Дома Настя отмокала в ванной, ела мамины пирожки, пила чай с мятой и постепенно оттаивала.
— Там такое было, — рассказывала она. — Сначала страшно, потому что ничего не понятно. Потом тяжело, потому что работы — завал. А потом привыкаешь. Просто делаешь своё дело и не думаешь. Пациенты... они такие благодарные. Одна бабушка, когда выписывалась, плакала и говорила: "Доченька, спасибо тебе, ты мне жизнь спасла". Я тогда тоже разревелась. Прямо в костюме, в очках запотевших. Стою и реву.
Николай слушал молча, потом сказал:
— Ты настоящий врач, Настя. Я горжусь тобой.
— Это ты меня научил, папа Коля.
***
Лето 2020 года было странным. Пандемия то отступала, то накатывала новой волной. Настя моталась между городом и селом, работала там, где было нужнее. Николай вёл приём в ФАПе, лечил своих старушек, успокаивал, объяснял. Елена занималась огородом, варила варенье, сушила травы и ждала.
В августе, когда стало немного легче, они впервые за долгое время сели на крыльце втроём.
— Мам, пап, — сказала Настя. — Я вот что думаю. Всё это... пандемия, работа, страх — оно меня многому научило.
— Чему? — спросила Елена.
— Что жизнь — она хрупкая. И что надо ценить каждую минуту. И что семья — это самое главное.
Они сидели, обнявшись, и смотрели на закат. Где-то вдалеке лаяли собаки, стрекотали кузнечики, пахло яблоками и приближающейся осенью.
***
Вскоре Елена поняла, что сидеть сложа руки и ждать — невозможно.
В селе осталось много стариков. Дети их уехали в город, кто-то работал, кто-то сам сидел на самоизоляции. Бабушки и дедушки оказались отрезаны от мира. Магазины работали с перебоями, аптека — по записи, автобусы в город отменили.
— Коль, — сказала Елена однажды утром. — Я пойду к бабе Шуре.
— Зачем? — насторожился он.
— Проведаю. У неё продукты наверняка кончились. И лекарства, наверное, тоже. А ей за семьдесят, она в зоне риска. Не поедет же она сама в аптеку.
— Лена, ты тоже в зоне риска, — напомнил Николай. — У тебя операция была.
— А я здоровая, — отрезала она. — И в маске пойду, и перчатки надену. А бабушка без помощи помрёт. Я не могу так.
С бабы Шуры всё и началось.
Елена пришла к ней с сумкой, в которой лежали хлеб, молоко, крупы и самое главное — лекарства от давления, которые Николай выписал заранее.
— Господи, Ленка! — всплеснула руками старушка, открывая дверь. — Ты чего пришла? Время такое, нельзя же!
— А тебе без лекарств можно? — Елена протянула пакет. — Держи. Тут на месяц хватит.
Баба Шура смотрела на неё и плакала.
— Спасибо, родная. Спасибо тебе. Я уж думала — конец мне. В аптеку не дойти, дети в городе сидят, не приедут. А ты...
— Хватит реветь, — смутилась Елена. — Лучше скажи, у кого ещё из стариков помощь нужна?
Баба Шура подумала, перечислила. Тётя Нюра, дед Кузьмич, баба Зоя с краю села, у которой ноги больные. И Марьяна, хоть та и помоложе, но одна, с дочерью в городе связь потеряла.
Елена записала всё в блокнотик и пошла по списку.
Так началась её новая жизнь.
Каждое утро она просыпалась, делала зарядку (привычка, привитая Николаем), завтракала и шла в огород — проверить, что там выросло. А после обеда собирала сумку и отправлялась в обход.
Она знала, кому что нужно. Кому хлеба, кому молока, кому лекарства. Кому просто поговорить — старикам ведь не только еда нужна, им общение нужно, как воздух. Особенно когда вокруг страх, смерть и неизвестность.
— Леночка, присядь на минуточку, — просила баба Зоя. — Посиди со мной, я уж неделю одна.
Елена садилась. Слушала про внуков, про покойного мужа, про болезни. Кивала, поддакивала, успокаивала. А потом бежала дальше.
Николай ворчал, но помогать не переставал. Каждое утро готовил для неё список адресов — кому сегодня в первую очередь. Проверял, есть ли маски и перчатки. Ворчал, если задерживалась.
— Лена, ты бы себя поберегла.
— Коль, я берегусь. А они без меня пропадут.
Он вздыхал и махал рукой.
***
Как-то раз она зашла к Марьяне.
Та встретила её на пороге, худая, бледная, с красными глазами.
— Ленка, ты? Зачем пришла? Заразиться хочешь?
— Продукты принесла, — Елена протянула сумку. — И тебя повидать. Сидишь тут одна, тоскливо, наверное.
Марьяна разрыдалась. Прямо на крыльце, не стесняясь, не вытирая слёз.
— Ленка, дура я была, — говорила она сквозь рыдания. — Сплетничала про тебя, языком трепала. А ты... ты вон какая. Людям помогаешь. Прости меня.
— Да ладно, — смутилась Елена. — Кто старое помянет... Ты лучше ешь нормально. И не болей.
Марьяна кивала, а Елена шла дальше. И думала о том, что пандемия — это не только страх и смерть. Это ещё и время, когда становится видно, кто есть кто.
***
Однажды вечером, вернувшись с очередного обхода, Елена застала Николая на крыльце. Он сидел, курил и смотрел на звёзды.
— Устала? — спросил он.
— Есть немного. Но хорошо.
— Ты знаешь, Лена, я тобой горжусь.
— С чего вдруг? — удивилась она.
— С того, что ты делаешь. Людям помогаешь. В такое время. Не каждая бы решилась.
— А я не могу иначе, — просто сказала она. — Они же все свои. Не чужие.
Он обнял её, и они долго сидели так, слушая, как за окном шумит летний вечер. В доме было тепло, уютно, пахло пирогами. А за окном догорал закат, обещая новый день. И Елена знала: завтра она снова возьмёт сумку и пойдёт к тем, кто ждёт. Потому что это её дело. Потому что так надо.
***
Осень выдалась холодной и сырой.
Ковид навалился второй волной, злее и беспощаднее первой. В городе снова закрывали больницы под ковидные госпитали, врачи работали на износ, и Настя почти перестала звонить — сил не хватало даже на короткий разговор.
Елена продолжала свои обходы. Теперь уже не только продукты разносила, но и лекарства, которые Николай выписывал по телефону, не имея возможности принять всех в ФАПе. Старики боялись выходить из домов, и она стала для них единственной ниточкой к миру.
Марьяну она навестила за неделю до того, как всё случилось.
Та встретила её на пороге — кашляла, куталась в платок, но держалась.
— Лен, зря ты пришла? Я ж больная, наверное. Температура третий день.
— А чего молчала? — Елена отступила на шаг, натянула маску плотнее. — Лекарства есть? Вызывала скорую?
— Вызывала, — отмахнулась Марьяна. — Сказали — ждите, очередь. А очередь, видно, до морковкина заговенья. Я сама справлюсь, травами лечусь.
— Травами она лечится, — рассердилась Елена. — Сиди дома, я тебе лекарств принесу. Николай выпишет.
Марьяна кивнула, но в глазах её стояла такая тоска, что у Елены сердце сжалось.
— Ты это... — сказала вдруг соседка. — Ты заходи, если что. Я одна совсем. Дочка в городе, сама болеет, не приедет. А помру — хоть похоронит кто.
— Типун тебе на язык, — рассердилась Елена. — Никто не помрёт. Я завтра приду с лекарствами.
Но завтра не получилось. Сначала у бабы Шуры давление подскочило, пришлось скорую вызывать, потом деду Кузьмичу дрова в дом носить — замёрз совсем, старый. К Марьяне Елена попала только через три дня.
Дверь была не заперта.
Елена толкнула — открыто. Вошла в сени, позвала:
— Марьяна! Ты дома?
Тишина.
Она зашла в дом — и замерла.
Марьяна лежала на кровати, укрытая старым одеялом. Лицо спокойное, будто спит. Но Елена сразу поняла. Ещё до того, как подошла, до того, как коснулась руки — ледяной, безжизненной.
— Господи, — выдохнула она. — Марьяна... Марьянушка...
Она стояла посреди комнаты и смотрела на ту, с которой столько лет делила и радости, и сплетни, и молоко парное. Которая первой прибегала с новостями и первой же осуждала, но в трудную минуту приходила на помощь. Которая была — частью её жизни, частью села, частью этого мира.
А теперь её не стало.
***
Хоронили Марьяну через два дня.
Елена всё взяла на себя. Позвонила дочери Марьяны в город — та рыдала в трубку, но приехать не могла, сидела на карантине с больным мужем и сама болела. Сказала: "Похороните, маму, я потом приеду, на могилку".
Елена обзвонила бабушек, нашла мужиков, чтобы гроб сколотили и могилу выкопали. Сама обмыла тело, одела в чистое — платье, которое Марьяна берегла для особого случая, так и не надела. Сама закрыла глаза, сложила руки на груди.
Николай помогал, молча, без лишних слов. На похороны пришли немногие — кто боялся, кто сам болел, кто просто не рискнул в такое время. Баба Шура, тётя Нюра, дед Кузьмич, ещё пара соседей. Стояли на морозе, кутались в платки, крестились.
— Царствие небесное, — сказала баба Шура, когда гроб опускали в мёрзлую землю. — Хорошая баба была. Языкастая, но хорошая.
— Хорошая, — кивнула тётя Нюра. — Помогала всегда. И молоко у неё самое жирное было.
Елена стояла и смотрела, как комья земли падают на крышку гроба. И думала о том, как быстро всё кончается. Ещё неделю назад Марьяна стояла на пороге, кашляла, жаловалась на жизнь. А теперь её нет.
После похорон даже поминки не стали устраивать. Все разошлись по домам, боясь заразиться. А когда Елена осталась одна в пустом доме Марьяны, села на табуретку и заплакала. Впервые за долгое время — навзрыд, не сдерживаясь.
***
Домой вернулась поздно.
— Коль, я так устала. — сказала она мужу.
— Я знаю, — обнял её Коля. — Ты держись. Ты сильная.
— Не сильная я, — всхлипнула она. — Просто делать нечего. Если не я, то кто? Дочка её вон не приехала, побоялась. А она там одна лежала, холодная... Господи, Коль, как же это страшно.
— Страшно, — согласился он. — Но ты сделала всё, что могла. И даже больше. Ты её похоронила по-человечески. Она бы сказала спасибо.
— Сказала бы, — кивнула Елена. — И добавила бы что-нибудь ехидное. Язык у неё был о-го-го.
Они сидели молча, глядя на звёзды. Где-то там, среди них, теперь была и Марьяна. Сплетница, говорунья, но своя. Родная.
— Коль, — сказала Елена. — Я ведь даже не задумывалась, что она была моя самая близкая подруга! А теперь она умерла. И как нам без неё?
— А нам жить дальше. Марьяна бы не хотела, чтобы мы убивались. Она бы сказала: "Чего сырость разводите? Живите давайте".
Елена улыбнулась сквозь слёзы. Прав был Коля. Марьяна бы именно так и сказала.
Они зашли в дом, и Елена долго не могла уснуть. Всё думала о бренности жизни, о том, как быстро всё кончается, о том, что надо ценить каждый день. Завтра она снова пойдёт к бабе Шуре, к тёте Нюре, к деду Кузьмичу. Будет носить им продукты, лекарства, разговаривать, успокаивать. Потому что это её дело. Потому что так надо.
А где-то там, в городе, Настя спасала других. И это было правильно. Это была жизнь. Несмотря ни на что.
***
Пандемия отступала медленно, нехотя, как старый пёс, который не хочет уходить с насиженного места.
Вакцинация шла по всей стране, люди постепенно переставали бояться, больницы возвращались к обычному режиму. Настя звонила чаще и голос у неё становился всё бодрее.
— Мам, у нас тут полегче! — рапортовала она. — Красную зону сворачивают, нас по домам отпускают. Скоро приеду!
— Приезжай, дочка, — отвечала Елена. — Мы заждались.
И вот в середине мая, когда сад уже вовсю цвёл, а на грядках зеленели первые всходы, Настя приехала. Не одна — с Серёжей и с огромным багажником вещей.
— Мама! — закричала она, выскакивая из машины. — Мы вернулись! Насовсем!
Елена выбежала на крыльцо, чуть не споткнувшись о порог. Настя повисла у неё на шее, и они стояли обнявшись, обе мокрые от слёз.
— Худая какая, — шептала Елена, гладя дочь по спине. — Бледная. Заездили они тебя совсем.
— Ничего, мам, — смеялась Настя сквозь слёзы. — Теперь откормишь.
Серёжа выгружал вещи, улыбался, но было видно — тоже устал. Год работы на стройке, год разлуки, год тревоги за жену — всё это оставило следы.
За столом Настя рассказывала о последних месяцах пандемии, о том, как тяжело было, но как они справились. Серёжа молчал, но по его лицу было видно — он всё это время был рядом, поддерживал, ждал.
— Мы теперь в селе останемся, — сказала Настя. — Насовсем. Я в ФАПе буду работать, Серёжа — на стройке. Дом будем строить, свой, рядом с вами.
— Дом? — переспросила Елена.
— Ну да, — Настя посмотрела на Серёжу. — Мы участок присмотрели, через дорогу. Небольшой, но хороший. Построимся помаленьку. А пока у вас поживём, если можно.
— Господи, дочка, — Елена снова расплакалась. — Конечно, можно. Живите сколько хотите. Нам только радость.
Николай, сидевший во главе стола, улыбался во весь рот.
— Вот это новости, — сказал он. — Значит, ФАП теперь на две ставки работать будет? Я смену готовить?
— Готовь, папа Коля, — засмеялась Настя. — Я за тобой по пятам ходить буду, всё перенимать.
— А я только рад. Дело жизни продолжается.
***
Следующие недели были самыми счастливыми за последние годы.
Дом наполнился людьми, шумом, смехом. Настя с Серёжей обустраивались в своей комнате, но больше времени проводили то в огороде, то на участке, где планировали строить дом. Елена варила обеды на всю ораву, пекла пироги, и руки её не уставали — наоборот, сил прибавлялось с каждым днём.
В выходные приехала Мария с близнецами. Паше и Поле уже почти по два года, они бегали по дому, залезали во все углы, и бабушка Елена не успевала за ними уследить.
— Мам, как ты с ними справляешься? — удивлялась Мария. — Я уже выматываюсь.
— А я радуюсь, — отвечала Елена. — Это же счастье, когда дом полон детей.
Федя с семьёй приехать не мог — служба, но прислал огромную посылку с подарками и письмо, где писал, что очень скучает и ждёт не дождётся, когда увидит всех.
Вечерами, когда все расходились по комнатам, Елена и Николай выходили вместе в сад.
— Коль, — сказала она однажды. — Ты помнишь, как мы познакомились?
— Помню, — улыбнулся он. — Ты пришла в ФАП с Настей. Испуганная, но решительная. Я сразу понял: хорошая баба.
— А я тогда на твои руки смотрела, — призналась она. — Думала: какие тёплые. И сразу отводила глаза. Стеснялась.
— А сейчас не стесняешься?
— Сейчас нет. Сейчас ты мой.
Он обнял её, и они долго сидели молча, слушая, как сад шумел листвой, яблони гнулись под тяжестью плодов, пахло травой и летом. И было так тихо и так хорошо, что у неё перехватило дыхание.
Елена думала о том, как много всего было. О страхе, когда забирала Настю. О суде, когда отбивала её у Татьяны. О Коле, который пришёл в их жизнь и сделал её счастливой. О пандемии, о смерти Марьяны, о том, как они все вместе это пережили. Потому что вместе любые потери пережить легче…
Это 15 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь