Метель выла вторые сутки. Деревню замело так, что к утру сугробы подступили к самым окнам, и Сергей, выйдя на крыльцо с лопатой, понял, что расчищать дорогу придётся долго. Воздух был колючий, морозный, небо тяжёлое, низкое, и снег всё валил и валил — густыми, липкими хлопьями.
Он махнул рукой на расчистку и первым делом пошёл к Тамаре. Утопая по колено в снегу, прокладывая тропу, он думал о том, что хорошо бы сегодня проверить, как там печка, хватит ли дров, не дует ли из окон. За месяц он изучил их дом как свой: знал, где подгнила половица, где заклинивает оконную раму, сколько угля осталось в сарае.
Тамара встретила его на пороге, закутанная в большой пуховый платок, из-под которого смотрели только глаза — усталые, но тёплые. Она взяла его за руку, втащила в сени, принялась отряхивать снег...
— Ну чего ты, я сам, — бормотал он, снимая шапку и хлопая ею о колено. — Как мама?
Тамара показала рукой — нормально, спит. Повела его на кухню, усадила за стол, поставила перед ним тарелку горячих щей и ломоть хлеба. Сама села напротив, подперев щеку рукой, и смотрела, как он ест.
Сергей ел и чувствовал на себе её взгляд. Хорошо так, спокойно. Домашне. Будто так и должно быть — он, она, щи на столе, метель за окном.
— Ты чего не ешь? — спросил он с набитым ртом.
Тамара покачала головой — не хочу. Потом взяла тетрадку, написала:
МАМА НОЧЬЮ ПЛОХО СПАЛА. ВСЁ ЗОВЕТ ТЕБЯ. ГОВОРИТ, ПРИСНИЛОСЬ, ЧТО ТЫ УЕХАЛ И НЕ ВЕРНУЛСЯ.
Сергей отложил ложку.
— Глупости, — сказал он твёрдо. — Никуда я не уеду. Скажи ей, пусть не думает о плохом. Вот метель утихнет, я ей в аптеку съезжу, лекарство возьму.
Тамара кивнула, но глаза остались тревожными. Она дописала:
МНЕ ТОЖЕ НЕСПОКОЙНО. СЕРДЦЕ НЕ НА МЕСТЕ. БЕРЕГИ СЕБЯ.
Сергей усмехнулся, потянулся через стол, погладил её по руке.
— Живы будем — не помрём. Главное, чтобы вы с мамой были в порядке.
Он доел щи, помог Тамаре прибрать со стола, потом заглянул к Евдокии Ильиничне. Старушка спала, дышала ровно, лицо во сне было спокойным... Сергей поправил одеяло, постоял минуту, глядя на неё, и вышел.
Днём он всё же расчистил тропинку от своего дома до Тамариного и ещё немного — до дороги, чтобы можно было пройти к колодцу. Работал на совесть, разогрелся, даже шапку снял. Метель к вечеру начала стихать, небо прояснилось, выглянуло холодное, бледное солнце.
Вечером они сидели у матери. Евдокия Ильинична проснулась, была в сознании, даже пыталась шутить, глядя на них.
— Сидят, как голубки, — шептала она с трудом. — Хорошо-то как... Серёжа, а ты картошку-то сажать умеешь?
— Научусь, мама, — улыбнулся он.
— А сено косил когда?
— Придётся и сено косить.
— Ну вот... а то я старая уже, Тамарка одна не управится... А вдвоём вы... вы всё сможете...
Тамара сидела красная, прятала глаза, но по тому, как она сжимала его руку , он чувствовал, как она счастлива.
Ночь.Сергей уходить не хотел. Евдокия Ильинична дремала, Тамара хлопотала по хозяйству, а он сидел на кухне, слушал, как потрескивают дрова в печке, и чувствовал себя почти дома.
— Останусь сегодня, — сказал он, когда Тамара вошла. — На полу посплю, не прогонишь?
Она всплеснула руками, замахала — что ты, какой пол, ложись на моей кровати, а я с мамой лягу.
Сергей покачал головой.
— Не надо. Я на полу, тулуп есть. Так спокойнее. Вдруг ночью помощь какая понадобится.
Она уступила. Принесла старый ватник, подушку. Устроила ему постель в углу кухни, у печки. Сама долго ещё сидела рядом, держала его за руку, и они молчали. Иногда им не нужна была тетрадка. Они просто смотрели друг на друга — и всё было понятно.
Уснул Сергей быстро, провалился в сон, как в тёплую воду. И снилось ему что-то хорошее, светлое, летнее.
Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.
Он открыл глаза. Тамара с белым лицом, глаза огромные, губы дрожат.
— Что? — он сел мгновенно, сбросив сон. — Что случилось?
Она сунула ему в руки тетрадку. На странице было нацарапано дрожащими буквами:
ТАМ ЛЮДИ. У ТВОЕГО ДОМА. С ФОНАРЯМИ. Я В ОКНО УВИДЕЛА.
Сергей вскочил, натянул куртку, сунул ноги в сапоги.
— Сиди здесь, — сказал он жёстко. — Маму не оставляй. И никуда не выходи. Поняла?
Тамара схватила его за руку, не пускала. В глазах — страх, мольба.
— Отпусти, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я должен знать.
Он вышел в сени и шагнул в ночь.
Мороз обжёг лицо. Небо было чистое, звёздное, луна светила ярко, и снег искрился, переливался под её холодным светом. Сергей обогнул дом, вышел к дороге и замер.
У его хаты, метрах в пятидесяти, действительно горели огни. Два фонаря. И трое людей. Двое тащили что-то к его крыльцу, третий светил.
Сергей пригнулся, перебежал за сугроб, выглянул. Сердце колотилось где-то в горле. Он узнал дядьку Мишу. И того, второго, приезжего Ваську. Третий был незнаком, крупный, в тёмной куртке.
Они поставили у его дверей какой-то мешок, Васька чиркнул спичкой, и Сергей увидел, как занялось пламя. Мешок горел. Они поджигали его хату.
Злость ударила в голову, затмила страх. Сергей рванул вперёд, но вовремя остановил себя. Трое на одного. Даже если он выскочит, они его просто изобьют и бросят в огонь. А Тамара останется одна.
Он развернулся и побежал обратно, к её дому. Влетел в сени. Тамара стояла в дверях, прижимая руки к груди.
— Тихо, — выдохнул он. —Я сейчас.
Он схватил ведро с водой, прибежал к своей хате. Пламя уже лизало доски крыльца, трещало, разгоралось. Сергей швырял снег, топтал огонь ногами, сбивал руками, обжигаясь. К нему подбежала Тамара — он не заметил, как она выскочила, — с другим ведром, с тряпками. Вдвоём они забили пламя.
Когда огонь погас, осталась только обгоревшая дверь и чёрные пятна на стене. Сергей стоял, тяжело дыша, и смотрел на это пепелище. Тамара тряслась рядом, плакала беззвучно, прижималась к нему.
— Всё, всё, — шептал он, гладя её по голове. — Потушили. Ничего не сгорело.
Но внутри у него всё кипело. Он знал, кто это сделал. И знал, что это только начало.
Утром он пошёл к дядьке Мише. Не с кулаками — с холодной, расчётливой злостью. Дядька Миша открыл дверь, увидел его, попятился.
— Ты чего?
— Я чего? — Сергей шагнул через порог, заставил хозяина отступить в сени. — А вот ты чего? Ночью ко мне ходил? С Васькой своим?
— Не знаю я ничего, — заблеял дядька Миша. — Ты что, с ума сошёл?
— Я видел тебя, — сказал Сергей тихо. — Вчера, у моей хаты. С фонарём. Вы поджигать пришли.
— Врёшь! — дядька Миша побледнел, но глаза забегали.
— Милицию вызвать? — спросил Сергей. — Скажу, что видел. И Ваську твоего опишу. А он, я так понимаю, в розыске? Непростой у тебя дружок, дядька Миша.
Дядька Миша сел на табуретку, обхватил голову руками.
— Ты... ты не понял... мы не тебя... мы просто попугать...
— Попугать? — Сергей наклонился к нему. — А если бы хата сгорела? Если бы ветер? На соседей бы перекинулось? Вы хоть думали?
Дядька Миша молчал, трясся.
— Слушай сюда, — сказал Сергей. — Я заявление писать не буду. Пока. Но если вы ещё раз — ты, Васька, кто угодно — приблизитесь к Тамариному дому, к моему дому, я вас всех найду и убью. И милицию звать не буду. Понял?
Дядька Миша закивал.
— Ваську своего чтобы завтра же в деревне не было. Передай ему. И всем передай: Тамару не трогать. Она под моей защитой.. И нам плевать, что вы там думаете.
Он вышел, хлопнув дверью.
На улице светило бледное зимнее солнце, снег искрился, и деревня казалась тихой, сонной, безмятежной. Сергей шёл к Тамаре и думал о том, что зло не уйдёт просто так. Оно затаится, чтобы ударить снова. Но он будет ждать. Он будет защищать.
Тамара ждала его на крыльце. Увидела — побежала навстречу, обняла, прижалась.
— Всё хорошо, — сказал он в её волосы. — Больше не тронут.
Она подняла на него глаза, полные слёз и благодарности, и он понял, что ради этого взгляда готов на всё. Даже на войну с целой деревней.
Продолжение следует ...