После той страшной ночи деревня притихла. Словно зверь, который затаился перед новым прыжком. Сергей чувствовал эту тишину кожей — слишком уж спокойно стало, слишком быстро опустела улица при его появлении, слишком поспешно отводили глаза.
Дядька Миша и правда выгнал Ваську. Тот уехал на попутке в район уже на следующее утро...Но осадок остался. Сергей понимал: его не простили, не приняли. Просто испугались. А страх — плохой советчик, он часто оборачивается злобой, которая копится, чтобы однажды выплеснуться с новой силой.
Тамара чувствовала это острее его. Она выходила на улицу только по необходимости — в магазин, за водой, к колодцу. И каждый раз ловила на себе взгляды — кто с любопытством, кто с осуждением, кто с откровенной неприязнью. Бабы у колодца замолкали при её приближении, а когда она уходила, начинали шептаться, не скрываясь.
Сергей видел, как она возвращается домой — с опущенными глазами, сжавшаяся, будто её били. И сердце его разрывалось от бессильной злобы.
— Не ходи одна, — говорил он ей. — Я буду с тобой ходить. Или днём, когда мужики на работе.
Она качала головой, писала в тетрадке:
НЕЛЬЗЯ ВСЁ ВРЕМЯ ПРЯТАТЬСЯ. Я НЕ ВИНОВАТА. И ТЫ НЕ ВИНОВАТ.
— А им плевать, кто виноват, — горько усмехался Сергей. — Им бы кого-то грызть. Чтоб своя жизнь не такой пустой казалась.
Он всё реже ночевал у себя. Хата тётки Клавы, с обгоревшим крыльцом и холодными стенами, стала ему чужой. Он приходил туда только затемно, чтобы переодеться, взять чистое бельё и снова уйти к Тамаре. Там, в маленьком домике у спуска к реке, было тепло, пахло пирогами и мятой, тикали часы и дышала ровно, поправляясь, Евдокия Ильинична.
Старушка крепла на глазах. Лекарства, которые Сергей привозил из города, забота и внимание сделали своё дело. Она уже не просто сидела в кровати, а пыталась вставать, держась за спинку. Тамара помогала ей, поддерживала, и мать делала первые неуверенные шаги по комнате.
— Серёжа, — позвала она однажды вечером. — Поди сюда.
Он зашёл, сел на табурет у кровати. Евдокия Ильинична смотрела на него внимательно, по-новому.
— Ты скажи мне, — начала она тихо, с трудом подбирая слова. — Ты надолго к нам? Или так... временно?
Сергей опешил.
— В смысле, мама? Я ж сказал — я с вами. Насовсем.
— А чего в загс не идёте? — прищурилась она. — Аль раздумал?
— Да не раздумал я! — он даже растерялся. — Просто... ну, зима же, метели, да и вы болеете... Не до свадьбы сейчас.
— Для свадьбы всегда время, — твёрдо сказала старушка. — Я помереть могу спокойно, если знать буду, что Тамарка не одна. А так — душа не на месте.
Сергей взял её руку в свои.
— Не помрёте вы, мама. Мы вас выходим. А в загс... да хоть завтра. Если Тамара согласна.
— Она согласна, — усмехнулась Евдокия Ильинична. — Я ж её, глупую, знаю. Она тебя любит. И ты любишь. Чего тянуть-то?
Он нашёл её в кухне, она месила тесто к утру. Руки в муке, волосы выбились из пучка, на щеке белая полоска. Красивая. Родная.
— Там мама про загс говорила, — сказал он, садясь на лавку.
Тамара замерла, потом медленно повернулась. В глазах — вопрос, надежда, страх.
— Я согласен, — сказал Сергей просто. — Хоть завтра. А ты?
Она вытерла руки о фартук, подошла к нему, села рядом. Взяла его ладонь, прижала к своей щеке. Потом кивнула — да. И заплакала.
— Ты чего? — испугался он. — Тамара, ты чего?
Она замотала головой, улыбаясь сквозь слёзы. Хорошо, мол, всё хорошо. Просто счастье.
В тот вечер они впервые поцеловались. Просто, по-домашнему, будто так и должно было быть всегда. И Сергей понял, что всё, что было в его жизни до неё — тюрьма, боль, одиночество, — было только дорогой к этому моменту.
А наутро случилось то, что перевернуло всё.
Сергей ушёл с утра к фермеру — договариваться о работе на весну. Тамара осталась одна с матерью. День был солнечный, морозный, она решила проветрить комнаты, открыла форточку, вышла на крыльцо — подышать.
И увидела их.
У калитки стояли трое. Баба Нюра, дядька Миша и ещё одна женщина — тётка Зоя, толстая, краснощёкая, известная на всю деревню своей сварливостью и любовью к скандалам.
— Выйди-ка, милая, — позвала баба Нюра сладким голосом. — Поговорить надо.
Тамара насторожилась, но вышла за калитку. Стояла, смотрела вопросительно.
— Ты это... — начала тётка Зоя, наступая на неё. — Ты бы, девка, одумалась. С кем ты связалась? Зэк он, вор. Тебя же опозорит на всю жизнь.
Тамара молчала, только смотрела на них большими глазами.
— Чего молчишь-то? Аль немая совсем? — усмехнулась баба Нюра, хотя прекрасно знала, что Тамара не говорит. Это было особое, изощрённое издевательство — говорить с ней, зная, что она не может ответить.
— Люди говорят, он к тебе ночами ходит, — подключилась тётка Зоя. — Ты хоть понимаешь, что про тебя бают? Что ты с зэком путаешься, что мать свою до гробу доведёшь таким поведением?
Тамара побледнела, сжала кулаки, но стояла молча. Только губы её дрожали.
— Или ты сама такая же, — добавила баба Нюра, понижая голос. — Блаженная. Вас и тянет друг к другу, нечистых. Только ты подумай: ему от тебя что надо? Хату твою надо. А как мать помрёт — он тебя выгонит, а сам пропишется. И останешься ты ни с чем.
Тамара покачнулась, будто её ударили. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только слабый, сиплый звук.
— О, заговорила! — расхохоталась тётка Зоя. — Чудо-юдо немое!
И тут из дома донёсся крик. Тонкий, отчаянный, полный боли.
— Тамара! Дочка!
Это была Евдокия Ильинична. Она, услышав голоса, попыталась встать, дойти до окна, но ноги подкосились, и она упала, ударившись головой о край кровати.
Тамара рванула в дом, забыв про баб. Те, поняв, что случилось что-то неладное, быстро разошлись, растворились в морозном воздухе, как тени.
Когда Сергей прибежал через полчаса, Тамара сидела на полу у кровати матери, держала её за руку и беззвучно плакала. Евдокия Ильинична лежала с закрытыми глазами, дышала тяжело, прерывисто, лицо было бледным, почти синим.
— Что случилось? — Сергей упал на колени рядом. — Что с ней?
Тамара протянула ему тетрадку. На странице было написано дрожащими буквами:
ОНИ ПРИХОДИЛИ. РУГАЛИСЬ. МАМА УСЛЫШАЛА, УПАЛА. ВЫЗОВИ СКОРУЮ. ПОЖАЛУЙСТА.
Сергей вскочил, заметался. Телефона в доме не было. Бежать к соседям? К тем, кто только что травил Тамару?
Он выбежал на улицу и помчался к дому фермера — у того был старый, допотопный аппарат...
Фермер, увидев его перекошенное лицо, сразу понял — случилась беда..
— Звони, — сказал коротко, протягивая трубку. — Что стряслось-то?
— Мать Тамары упала, — выдохнул Сергей, набирая номер. — Бабы её довели. Нюра, Зоя... Скорую вызываю.
Фермер крякнул, но ничего не сказал. Только отвернулся к окну.
Скорая приехала через час — по зимней дороге быстро не получится. Всё это время Сергей сидел у кровати Евдокии Ильиничны, держал её за руку, шептал что-то ободряющее. Тамара стояла в углу, прижав руки к груди, и смотрела на мать с такой болью, что у Сергея сердце разрывалось.
Врач, молодой парень в очках, осмотрел старушку, покачал головой.
— Плохо, — сказал он коротко. — Инсульт. Второй за два года. Надо в больницу, срочно. Собирайте вещи.
Тамара рванулась к матери, но врач остановил её.
— Нельзя, женщина. Там уже реанимация. Вы только мешать будете.
Она смотрела на него, не понимая. Сергей подошёл, обнял за плечи.
— Маму в больницу увезут, — сказал он тихо. — Там врачи, помогут. А мы поедем следом. Я найду машину, мы приедем. Обещаю.
Евдокию Ильиничну увезли. Сергей с Тамарой стояли на дороге, глядя вслед скорой, и метель снова начинала заметать следы.
— Всё будет хорошо, — повторял Сергей, прижимая её к себе. — Всё будет хорошо.
Но внутри у него всё холодело от страха. Он знал, что такие удары редко проходят бесследно. И ещё он знал, что те трое, что пришли сегодня к их калитке, должны ответить. Не за него. За Тамару. За её мать. За ту боль, что они принесли в этот дом.
Вечером он снова пошёл к дядьке Мише. Но того не было дома. Дверь была заперта, окна темны. Соседи сказали — уехал в район, то ли к родственникам, то ли по делам.
Баба Нюра закрылась в своём доме и не выходила. Тётка Зоя, увидев Сергея на улице, перекрестилась и шмыгнула в калитку.
Они испугались. Знали, что натворили.
А через три дня из больницы пришла весть: Евдокия Ильинична умерла, не приходя в сознание.
Тамара не плакала. Она сидела на кухне, смотрела в одну точку и молчала. Не брала тетрадку, не смотрела на Сергея. Она ушла в себя, в ту глухую, непроницаемую тишину, из которой он только начинал её вытаскивать.
Сергей метался между домом и больницей, оформлял документы, договаривался о похоронах. Деревня молчала. Никто не пришёл помочь, никто не предложил руку. Только фермер дал свой старый уазик, чтобы привезти гроб.
На похороны пришли трое: Сергей, Тамара и батюшка из соседнего села, которого Сергей нашёл и упросил отпеть.
Когда гроб опускали в мёрзлую землю, пошёл снег. Крупный, тихий, он падал на свежий холмик, на плечи Тамары, закутанной в чёрный платок, на непокрытую голову Сергея.
После похорон Тамара слегла. Не вставала, не ела... Лежала на кровати, смотрела в потолок, и только слёзы текли по щекам — беззвучно, непрерывно.
Сергей сидел рядом, держал её за руку, говорил, говорил без остановки:
— Ты держись, слышишь? Ты не одна. Я с тобой. Мы всё переживём. Мы уедем отсюда, если хочешь. На край света. Только встань, пожалуйста. Не уходи туда, откуда я тебя не достану.
На седьмой день она встала. Подошла к столу, взяла тетрадку, написала дрожащей рукой:
МАМА ХОТЕЛА, ЧТОБЫ МЫ ПОЖЕНИЛИСЬ. ПОЙДЁМ В ЗАГС.
Сергей прочитал и заплакал. Спрятал лицо в ладонях, плечи его тряслись.
Тамара подошла, обняла его, прижала к себе. Гладила по голове, по спине, успокаивала, как ребёнка. И в этом жесте было столько силы, столько нежности, столько жизни, что Сергей понял: она справится. Они справятся вместе.
В тот же день он пошёл в сельсовет договариваться о регистрации. Тамара осталась дома — разбирать мамины вещи, убирать, готовиться к новой жизни.
Она не знала, что вечером в дверь постучат. И что за дверью будет стоять участковый из района.
— Вы Тамара? — спросил он, заглядывая в бумаги.
Она кивнула.
— А где Сергей? Мне нужно с ним поговорить.
Тамара написала в тетрадке: УШЁЛ В СЕЛЬСОВЕТ. А ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?
Участковый помялся, потом сказал:
— По заявлению гражданки Нюры Петровны и других лиц... В общем, есть подозрение, что Сергей угрожал им физической расправой. И ещё... По факту поджога его собственного дома. Странно всё это. Придётся ему проехать с нами для разбирательства.
Тамара побелела. Тетрадка выпала из рук.
— Вы не волнуйтесь, — сказал участковый уже мягче. — Если он не виноват — отпустят. А пока... пусть сам придёт, когда вернётся. Я завтра ещё зайду.
Он ушёл. Тамара стояла посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и мир вокруг неё снова рушился.
А Сергей в это время сидел в сельсовете,обсуждал, какие нужны документы для регистрации брака. Он улыбался, шутил, впервые за долгое время чувствуя себя почти счастливым.
Он не знал, что его счастье снова висит на волоске.
Продолжение следует ...