Когда Марина узнала о случившемся от Тины, которая специально приехала из Ольговки, чтобы рассказать ей всё, сначала не поверила. Слова подруги казались слишком хороши, чтобы быть правдой, слишком долгожданными, чтобы просто так сбыться.
— Тинка, не может этого быть, — теребила она Дубровину за рукав, пытаясь найти в её глазах хоть намёк на шутку. — Неужели я теперь могу спокойно жить?
Тина, с трудом подавляя эмоции, кивнула.
— Марина, это правда. Фёдор осуждён, и поговаривают, что его уже нет. Варвара тоже получила срок.
Марина опустилась на стул, её руки дрожали. Эта новость казалась нереальной, как сон, в котором кошмар наконец-то закончился. Она столько жила в страхе, постоянно оглядываясь, ожидая худшего. Каждый шорох, каждый незнакомый голос заставляли сердце замирать, а воображение рисовало самые жуткие картины. Несколько лет, проведённые в этой невыносимой тревоге, оставили в душе глубокие следы.
— Значит, больше его нет? — снова переспросила она, голос её был едва слышен.
— Больше нет, Марин, — подтвердила Тина, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность.
Марина смахнула слезу со щеки. Это была слеза не горя, а скорее освобождения, смешанного с горечью.
— Может, это грех, — прошептала она, — но мне его нисколько не жалко, и Варьку тоже. Ведь знала, что он убил Ирину, и покрывала убийцу. Жаль только маленького, что у неё появится, — продолжила Марина, и в её голосе появилась нотка сострадания. — Он не виноват, что ещё не родившись, принял на себя вину своих родителей, в тюрьме ведь на свет появится.
Эта мысль пронзила её сердце. Невинное дитя, которое ещё не успело увидеть мир, уже обречено на тяжёлую судьбу. Это было несправедливо, жестоко, но такова была цена за преступления его родителей.
А в селе между тем поползли слухи, что Иван Миронов и Верка Пештына вроде как снова вместе.
— Не хотела Манька для дочери своей такого жениха, всё богатого да образованного искала, а жизнь вон как повернула, — вычищая проход в коровнике, говорила Зинка Анисимова. — Пришлось Пештыной спесь свою в одно место засунуть и идти с поклоном к Миронову, потому как надо брошенку свою пристроить.
— Твоя правда, — согласилась с нею Татьяна Вострикова. — Помнишь, как она нам хвасталась: «Дочка моя в девках не засидится, у неё женихов вагон и маленькая тележка». И правда, не засиделась, за приезжего агронома её спровадила. Да только и в мужних жёнах не задержалась. Назад воротилась из города, и уже одна, без мужа, с девкой на руках.
—Это уж точно, — поддакнула Зинка, сплюнув на землю. — Сказки Венского леса, а не жизнь у Верки. Думала, город её возвысит, а пришлось обратно, в Иловку воротиться, коровам хвосты крутить. Пештыха, поди, радуется, что Иван на её брошенку позарился. И куда только глядит. Молодой парень, да за него любая девка пойдёт, а он с этой якшается. Ну прямо Иванушка дурачок. Может, они опоили его чем?
— А что, — Татьяна остановилась и оперлась на метлу, — с такой как Манька станется, она на всё пойдёт, только бы залежалый товар с рук сбыть.
В это время появилась Вера, и соседки сплетницы замолчали.
— Всё хорошеешь, Верка, — улыбнувшись, произнесла Татьяна, — прямо как майская роза цветёшь.
— Хорошею, — горделиво вскинув голову, ответила Вера. — Думаете, не знаю, что мои косточки только что перемывали?
Она повернулась к Татьяне и Зинаиде, на её лице расцвела уверенная улыбка.
— Да, я хорошею, — повторила она, — и буду хорошеть дальше, а вы завидуйте молча.
Усмехнулась и павой выплыла из коровника.
— Фу-ты ну-ты, ложки гнуты, — проговорила Зинаида, когда Вера скрылась в коридоре, — ты погляди на неё, королевишна иловская, довыпендривается, пока кто ни будь корону на голове лопатой поправит.
— Думаю, найдутся такие, — подхватила Татьяна, — что мать её, что она сама, нормально с людьми поговорить не могут. Уже поперёк горла у всех стали.
И обе женщины рассмеялись.
— Марин, а что паренёк тот, что сумки тебе помог донести, больше не подходил? — спросила Евдокия, замешивая тесто на блины.
— Нет, — коротко ответила Марина, разглаживая рубелём* Танюшкино платьице.
— Жалко, хороший парень, — вздохнула Евдокия, — вот пригласила бы его тогда, может, и снова объявился. Глядишь, и сладилось чего промеж вас.
— Бабушка, ну что ты такое говоришь, — досадливо отмахнулась Марина, — нужна я ему. Он себе пару уже нашёл, с Веркой встречается. С работы её у фермы поджидает, потом до дома провожает, так что не моё это счастье.
— Это с какой Веркой?
— С Пештыной, у которой дом на горе, под железной крышей.
— А-а-а, — протянула Минаиха, — видала её пару раз, красивая баба, ничего не скажешь, но пустая. Не будет с нею этот парень счастливым. Она как повилика вокруг него обовьётся и все соки выпьет.
— Почему ты так думаешь, бабушка?
— Я не думаю, я знаю. Много годков на свете пожила. Многое повидала. Взгляд у неё злой, люди с таким взглядом только о себе думают. Другим от них ни тепла, ни ласки.
Марина вздохнула, откладывая рубель. Сердце кольнуло от бабушкиных слов, но она постаралась отогнать мысли об Иване. Зачем мечтать о невозможном? Жизнь и так повернулась счастливой стороной — Фёдора больше нет, страх ушёл. Теперь главное — Танюшку поднять.
— Ладно, бабуль, — сказала она, берясь за наволочку. — У меня своя забота, у него своя. Может, Верка и не пара ему, только и я не его поля ягода.
Евдокия покачала головой, выливая тесто на сковороду.
— Ягода, не ягода, а бабе мужик нужен, и ребёнку батька. В избе вон дел сколько, как одной справляться.
— Справимся как-нибудь, — улыбнулась Марина, — в первый раз что ли?
Между тем в Иловку пришло весеннее тепло, март взломал лёд на Гормотушке. Треснул он с таким гулом, будто подёрнутая молочной мутью река сбросила с себя тяжёлые оковы за одну ночь. Вода, тёмная и бурливая, понесла вдоль берегов обломки своего зимнего панциря, шурша и позванивая ими о прошлогодний камыш. Воздух, ещё вчера колкий и студёный, теперь был влажным и мягким, от него кружилась голова, как от молодого вина. С крыш длинными, прозрачными сосульками капала вода, выбивая на подтаявшем снегу у крылец причудливые узорчатые лунки. На задах, у сараев, уже чёрными проталинами проглядывала земля. На старых вербах у мельничного затона, хоть и стояли они ещё голые и мрачные, уже наливались краснотой почки, обещая вскоре рассыпаться пушистым серебром ивы. Ребятишки, сбросив тяжёлые тулупчики, бегали по краю оврага, где сочились первые весенние ручьи, звонкие и ледяные, пытаясь пускать по ним щепки-кораблики.
В один из таких дней Марина, вечером забрав Танюшку из яслей, шла домой. Дочка заметно подросла за зиму, и нести её на руках было уже тяжело. Она осторожно ступала по раскисшей дороге, боясь ненароком поскользнуться и полететь в грязь. Таня уставшая, за день в чужой избе, капризничала и просилась отпустить её на землю. Марина, уже чувствуя тянущую боль в спине, уговаривала дочку:
— Потерпи, родная, скоро дома будем. А отпустить тебя не могу. Грязь кругом. А у тебя бурки* на ножках, а не резиновые сапожки.
Неожиданно на повороте она столкнулась с Иваном, он куда-то шёл быстрым шагом, не разбирая дороги. Увидев Марину, поздоровался.
— Добрый вечер. Домой идёте?
— Да, из яслей вот дочку забрала, домой идём, — подтвердила она.
— Давай помогу, тяжело ведь, — сразу предложил Иван.
— Нет, не надо, — стала возражать Марина, — тебе же в другую сторону.
— Ничего, это не к спеху, потом схожу, — проговорил Иван и забрал девочку из рук Марины.
Когда они подходили к дому, Евдокия, увидев их из окна вышла на крыльцо.
— Помощник наш объявился, — проговорила она. — Зови, Маринка, парня в дом, на этот раз без угощения не отпущу, я как знала, ватрушек напекла.
— Что скажешь, хозяйка? — Иван взглянул на Марину.
— Раз бабушка приглашает, пойдём, — пожала плечами она.
Они вошли в тёплую, пропахшую свежей выпечкой избу. Евдокия тут же усадила Ивана за стол, поставила перед ним дымящийся глиняный горшок с картошкой и миску со щами, а следом подала румяные и пышные ватрушки. Иван, сначала отнекивался, а потом с аппетитом принялся за еду. Танюшка, освобождённая от множества одёжек, устроилась у печки, играя деревянной уточкой. Марина, присев на краешек лавки украдкой наблюдала за Иваном. Вдруг Танюшка отложила в сторону свою игрушку, подошла к Ивану и, толкнув его, произнесла:
— На учки, азьми.
Он наклонился, подхватил девчушку и посадил к себе на колени. Она устроилась у него на руках удобно и доверчиво, как будто так и было всегда.
Марина, пристыдила дочь:
— Танюшка, так нельзя, большая уже на коленках сидеть. Ты мешаешь дяде Ивану кушать.
— Ничего, она мне не мешает. Правда, малыш? — он погладил девочку по чуть вьющимся тёмным волосикам.
Девочка в ответ кивнула головкой.
Он внимательнее посмотрел на неё, и на мгновение показалось, что кого-то она ему напоминает, вот только кого, не мог понять.
----------------------------------------------------------------------------
*рубель — старинный предмет домашнего обихода, деревянная доска с вырубленными поперечными желобками. Использовался для глажения белья.
*бурки — деревенская матерчатая обувь