Месяц пролетел как один день. Сергей и сам не заметил, как его жизнь разделилась на «до» и «после». «До» — это холодная, промозглая пустота, ночёвки в тёткиной хате, работа на полдня у местного фермера за копейки и еду, и это липкое, тоскливое чувство, что он здесь чужой и никому не нужен. «После» началось в тот вечер, когда он впервые перешагнул порог Тамариного дома.
Теперь он просыпался с мыслью о ней. Ещё затемно, когда небо только начинало сереть, он уже был на ногах. Быстро управлялся по хозяйству — натаскает воды из колодца, нарубит дров для своей печки, перекусит чем бог послал — и бегом к ней. Сначала просто помочь по двору, потом — посидеть за столом, попить чаю с мятой, поговорить через тетрадку. А потом и мать Тамары привыкла, перестала вздрагивать, когда он входил в дом.
Евдокия Ильинична — сухонькая старушка с парализованной левой стороной, но с ясными, умными глазами — приняла его не сразу. В первую неделю, когда Сергей заходил в её комнату поставить воды или поправить подушку, она смотрела на него настороженно, даже испуганно, и что-то быстро-быстро шептала одними губами. Тамара подбегала, гладила мать по руке, издавала свои успокаивающие горловые звуки, и та затихала, но взгляд оставался тяжёлым.
Всё изменилось в середине ноября, когда ударили первые настоящие морозы. Сергей пришёл утром, как обычно, а Тамара сидела на кухне, закрыв лицо руками, и плечи её вздрагивали. Он никогда не видел её плачущей. Сердце его оборвалось.
— Что? Что случилось? — бросился он к ней...
Тамара подняла на него мокрое лицо и протянула листок, на котором было написано дрожащими буквами:
ЛЕКАРСТВО МАМЕ КОНЧИЛОСЬ. В АПТЕКЕ НЕТ. ТОЛЬКО В ГОРОДЕ. А МНЕ НЕ УЕХАТЬ, МАМУ НЕ НА КОГО ОСТАВИТЬ.
Сергей выдохнул. Оказывается, он уже и забыл, как бояться за другого человека.
— Так, — сказал он деловито, хотя внутри всё кипело от желания помочь. — Пиши, как лекарство называется. Я мигом. На попутках до города доберусь, сегодня же обернусь.
Тамара замахала руками — далеко, холодно, что ты! — но он уже натягивал куртку.
— Сиди здесь. За мамой смотри. Я быстро.
Он и правда обернулся. На попутке до райцентра, потом пешком через весь город до единственной аптеки, где такое лекарство было, потом обратно, снова на попутках, подмороженный, голодный, но с драгоценным пакетиком во внутреннем кармане. В Тамарин двор он влетел уже затемно.
Она ждала его у калитки, кутаясь в платок, вся превратившись в один комок тревоги. Увидела — и побежала навстречу, поскользнулась на льду, чуть не упала. Он подхватил её, прижал к себе на секунду, и в этой секунде, в этом коротком, отчаянном объятии было столько всего, что словами не передать.
— Всё, всё, — бормотал он, гладя её по спине, по озябшим плечам. — Принёс. Пошли, маме дадим.
В доме Евдокия Ильинична металась в жару, бормотала что-то невнятное. Тамара быстро развела лекарство, влила матери в рот. Села рядом, держа за руку. Сергей стоял в дверях, не зная, чем помочь.
И тут Евдокия Ильинична открыла глаза, посмотрела на него долгим, осмысленным взглядом. Потом перевела взгляд на дочь, на их сцепленные руки. И вдруг заплакала — тихо, беззвучно, по щекам потекли слёзы. Губы зашевелились, и Сергей разобрал одно единственное слово, прошелестевшее в тишине:
— Спа...си...бо.
Сергей подошёл, опустился на колени у кровати.
— Поправляйтесь, Евдокия Ильинична, — сказал он тихо. — Мы с Тамарой вас выходим. Всё будет хорошо.
Старушка смотрела на него, и в её глазах уже не было страха. Была усталость, боль и — благодарность.
С того дня она приняла его. И он стал приходить не только днём. Часто засиживался допоздна, помогал Тамаре управиться с матерью — перестелить, покормить с ложечки, посидеть рядом, пока Тамара хлопочет по хозяйству. Иногда они просто сидели втроём в полутьме, горела лампадка, тикали часы, и Сергей рассказывал шёпотом — Тамара слушала, а мать дремала под его ровный, негромкий голос.
Он рассказывал про стройку, где работал до тюрьмы, про то, как любил высоты — работал на кране, про то, как мечтал выучиться на прораба. Рассказывал про отца, который пил, и про мать, тихую, забитую женщину, которую жалел больше всех на свете. Про тюрьму не рассказывал. Только однажды, когда Тамара спросила в тетрадке ТЕБЕ ТАМ БЫЛО ОЧЕНЬ ПЛОХО?, он ответил просто:
-БЫВАЛО ВСЯКО. НО Я НЕ СЛОМАЛСЯ.
Тамара погладила его по руке и улыбнулась. Этой улыбки ему было достаточно, чтобы забыть всё.
Но за стенами её дома жизнь шла своим чередом. И жизнь эта была враждебной.
Деревня гудела. Баба Нюра, та самая, что застала их у калитки в первый вечер, разнесла новость по всем окрестностям. История обрастала подробностями, как снежный ком. Говорили, что Сергей к Немой не просто ходит, а живёт у неё чуть ли не открыто. Что мать её совсем плоха, не понимает ничего, а он пользуется. Что у Тамарки, видать, тоже не все дома, раз к зэку потянуло.
Мужики, с которыми Сергей работал у фермера, стали коситься. Перестали с ним садиться рядом в обед, не предлагали закурить. Фермер, мужик практичный, но не злой, вызвал его как-то в сторону и сказал, глядя в сторону:
— Ты, Сергей, это... ты бабу ту не трожь. Тамарку. Она, конечно, не как все, но девка хорошая, работящая. Не надо ей судьбу ломать. И себе тоже. Уезжал бы ты отсюда, пока не поздно.
Сергей посмотрел на него тяжело.
— Я её не трогаю. Я ей помогаю. А уезжать... не могу.
Фермер вздохнул, махнул рукой и отошёл. Разговор был окончен.
А через неделю кое что случилось...
Он пришёл к Тамаре вечером, как обычно. Она встретила его на пороге, бледная, с красными глазами. В руках сжимала тетрадный листок. На котором кто-то крупными печатными буквами наискось вывел синими чернилами:
УБИРАЙСЯ, ЗЭК. НЕ ПРИНОСИ БЕДУ. А ТО ХУЖЕ БУДЕТ.
Сергей прочитал, и кровь бросилась ему в лицо. Он рванулся к двери, но Тамара повисла на его руке, не пуская. Смотрела умоляюще, качала головой — не надо, не ходи, не связывайся.
— Кто? — спросил он глухо. — Кто приходил?
Тамара покачала головой — не знаю. Потом взяла карандаш, на том же листе, ниже угрозы, написала дрожащей рукой:
НОЧЬЮ. БРОСИЛИ В СЕНИ. Я НЕ ВИДЕЛА.
Сергей выдохнул сквозь зубы. Взял её лицо в ладони, заглянул в глаза.
— Прости меня, — сказал он хрипло. — Это я во всём виноват. Я тебя подставил. Если хочешь, я уйду. И не приду больше. Чтобы тебя не трогали.
Тамара смотрела на него секунду, другую. А потом вдруг резко вырвалась, схватила тетрадку, перевернула на чистую страницу и написала огромными, в пол-листа, буквами:
НЕ СМЕЙ. ТЫ МОЙ. Я ТЕБЯ НЕ ОТДАМ.
Она смотрела на него с такой отчаянной, яростной нежностью, что у Сергея подкосились ноги. Он притянул её к себе, обнял крепко-крепко, уткнулся лицом в её волосы, пахнущие зимним воздухом и мятой.
— Глупая, — шептал он. — Глупая моя, хорошая... Что же нам делать?
Они стояли посреди холодных сеней, обнявшись, и за тонкой дверью выла метель, и где-то за деревней, в темноте, таилась злоба, готовая выплеснуться в любой момент.
А в комнате зашевелилась, закашляла мать. Тамара отстранилась, вытерла слёзы, посмотрела на Сергея. И вдруг улыбнулась — той самой, его, улыбкой. Мол, всё хорошо. Мы справимся. Мы же вместе.
Он кивнул. Вместе. Теперь только так.
В ту ночь он ушёл от неё поздно. Шёл по заметённой дороге, проваливаясь в сугробы, и думал. Угроза — это не шутка. В деревне свои законы, и если решат, что он позорит девку или угрожает их спокойствию, могут и покалечить, и убить. Бывало такое. Милиция в районе далеко, а свои порядки близко.
Он не боялся за себя. Он боялся за неё. За то, что её, беззащитную, втянули в эту историю. И за мать её, старую, больную.
Дома он долго не мог уснуть. Ворочался, курил одну за другой, глядя в потолок. А под утро, когда небо за окном начало сереть, он принял решение.
Утром он пошёл к дядьке Мише. Тому самому, что пугал его в первый вечер.
Дядька Миша жил один в большой, но запущенной избе. Жена его умерла года три назад, дети разъехались. Встретил он Сергея неприветливо, на порог не пустил, смотрел исподлобья.
— Чего надо?
— Поговорить, — сказал Сергей спокойно. — Выходи...
Дядька Миша поколебался, но вышел, накинув тулуп. Закурили. Молчали.
— Кто то подкинул записку с угрозой к Тамаре,не знаешь кто?
Дядька Миша дёрнул щекой, отвернулся.
— А я почём знаю?
— Знаешь, — твёрдо сказал Сергей. — Ты тут главный по сплетням. Скажи тому, кто ходил: если Тамару тронут — я убью.. Мне терять нечего.
Дядька Миша поперхнулся дымом, закашлялся.
— Ты что, угрожаешь?
— Предупреждаю. Я её не брошу. И никому не дам в обиду. Хотите войны — будет война. Только подумайте, оно вам надо? Из-за сплетен и злобы бабьей — под статью идти?
Он повернулся и пошёл, не оглядываясь.
Дядька Миша смотрел ему вслед, и в голове его, тяжёлой от перегара и злобы, ворочались невесёлые мысли. Парень, похоже, не шутит. И правда, связался с зэком — потом не отвяжешься. А Тамарку жалко... Хотя чего её жалеть, сама дура, выбрала кого...
Вечером Сергей снова был у Тамары. Сидел на кухне, пил чай, смотрел, как она хлопочет у печи. На душе было тревожно, но он старался не подавать виду.
Тамара подсела к нему, взяла тетрадку:
ТЫ ЧТО-ТО СДЕЛАЛ? ТЫ ХОДИЛ К НИМ?
Он покачал головой.
-Просто поговорил...Не бойся,ни кто тебя не тронет..
Она посмотрела на него долгим взглядом, потом написала:
Я НЕ ЗА СЕБЯ БОЮСЬ. Я ЗА ТЕБЯ БОЮСЬ.
Сергей усмехнулся, погладил её по руке.
-Глупая. Со мной все будет хорошо.Ты главное береги маму и себя.
Тамара кивнула, но глаза оставались тревожными.
В комнате заскрипела кровать, послышался слабый голос:
— Тамара... Серёжа...
Они переглянулись и пошли к матери.
Евдокия Ильинична лежала с открытыми глазами. За этот месяц она заметно окрепла, начала понемногу говорить — короткими фразами, с трудом, но всё же. Сергей сажал её на подушках, кормил с ложки, читал ей вслух старые газеты, которые приносил из дома.
— Что, мама? — спросил он, подходя. Она просила называть её мамой. И у него каждый раз сердце заходилось от этого слова.
— Вы... того... — прошамкала она. — Женитесь... а? Пока я жива... Хочу внуков понянчить...
Тамара вспыхнула, закрыла лицо руками. Сергей растерялся, но потом взял её за руку, притянул к себе.
— Женимся, мама, — сказал он твёрдо. — Обязательно женимся. Вот весна придёт — и в загс сходим. Хорошо?
Евдокия Ильинична улыбнулась беззубым ртом, перекрестила их обоих слабой, дрожащей рукой.
— Ну и ладно... ну и хорошо... А то помру я, и останется она одна... А так хоть кто-то будет...
— Не помрёте, — сказал Сергей. — Мы не дадим.
В ту ночь он уходил от них с лёгким сердцем. Казалось, что всё налаживается. Мать идёт на поправку, Тамара рядом, они вместе.
Он не знал, что в эту самую ночь в доме бабы Нюры собрались трое мужиков — дядька Миша, фермер, у которого он работал, и ещё один, приезжий, из районного центра, смутно знакомый. И разговор у них был недобрый.
— Не уймётся парень, — говорил дядька Миша, наливая самогон. — Сегодня приходил, угрожал. Мол, убьёт, если тронем.
— А чего он к ней прицепился? — спросил приезжий. — Хату хочет отжать?
— Да кто ж его знает... Может, и хату. А может, и правда присушила его Немая-то. Баба она видная, хоть и немая.
— Колдовство это, — встряла баба Нюра из угла. — Она ж блаженная, значит, нечистая. Присушила, точно вам говорю. Надо бы попу говорить, чтоб отчитал...
Фермер, мужик рассудительный, молчал, хмурился. Потом сказал:
— А может, не лезть? Ну живут два изгоя, нам-то что? Он работает у меня хорошо, не пьёт, не ворует. Может, и правда не виноват он был?
— А ты проверял? — зло усмехнулся дядька Миша. — Штамп у него на лбу? Он срок тянул, значит, вор. А вор и есть вор. Нечего ему среди честных людей делать.
— И девку портит, — поддакнула баба Нюра. — Она хоть и блаженная, а всё ж девица. А он к ней ночами шастает.
Фермер тяжело поднялся.
— Я в этом участвовать не буду. Делайте что хотите, а я умываю руки. Если что — я ничего не знаю.
И ушёл, хлопнув дверью.
Оставшиеся переглянулись. Дядька Миша допил самогон, крякнул.
— Значит, так, — сказал он приезжему. — Ты, Васька, человек городской, тёмный. Сделай дело, и никто не узнает. Чтоб духу его здесь не было. Понял?
Васька, щуплый мужичок с бегающими глазками, кивнул.
— А чего не понять? Заметано. Только бы деньжат...
— Будут тебе деньги. Сделай сначала.
За окнами выла метель, заметая следы. И никто в деревне не знал, что готовится этой ночью против двоих, которые просто хотели быть вместе.
Продолжение следует ...