Приглядимся к характерным особенностям полотна, в котором Джованнина присутствует, но господствует образ Ю.П. Самойловой. Порудоминский их называет:
«…по внешним приметам — парадный портрет, по замыслу, сюжету, композиции — портрет-картина, по чувству — сердечный портрет».
Спрóсите: что за странное определение — «сердечный портрет»? Владимир Ильич дал прекрасное объяснение:
«Юлия, возвратившись с прогулки, вбегает в свои покои. Здесь её радостно встречают воспитанница Джованнина и слуга-арапчонок, который подхватывает сброшенную небрежным движением шаль. Её глаза, лицо, волосы, её голубое атласное платье, алмазная корона-диадема на её голове — всё излучает свет, она вся светится и озаряет всё вокруг. Движение Юлии Самойловой не просто стремительно — оно безостановочно: она продолжает идти так же быстро, как вошла, она не в силах остановиться, прильнувшие к ней девочка и арап движутся вместе с ней, она будто ослепительная комета, захватывающая своим притяжением всех, кто оказался поблизости.
<…> Женщина бежит навстречу зрителям, но Карл-то знал, что к нему. Радость воспитанницы Джованнины, восторг арапчонка передают, усиливают любовь и обожание, с которыми написана Самойлова: художник вложил в них то чувство, которое всего более желал выразить, и оно зазвучало от этого особенно высоко и сильно. Даже собачка в порыве восторга бросается к госпоже».
Несомненно, в центре внимания Брюллова молодая, энергичная и беспокойная Самойлова. Джованнина и арапчонок, как и домашняя собачонка, — лишь мастерски скомпонованная группа вокруг неё. Их роль быть аккомпанементом, оттеняющим звучание главной темы: женской красоты и пылкости чувств. И это самое удивительное. Вообще-то Карл Брюллов был человеком самовлюблённым. О чём частенько писали, порой очень зло, современники. Здесь же художник не себя стремится показать, какой он мастер. Переступая через себя, Брюллов совершает невозможное: пытается запечатлеть мгновение, когда любимая женщина, «итальянское солнце» (так называл графиню художник) таковой и предстаёт — яркой, ослепляющей, заливающей всё вокруг светом и страстью.
Доверчивость и нежность Джованнины, почтительность и изумление арапчонка, восторг собачонки — без них восприятие Самойловой было бы неполным. Но часть задачи, которую ставил перед собой Брюллов, изображая Джованнину, можно понять, сравнив мизансцену в «Портрете…» (Самойлова нежно обнимает плечо воспитанницы) с мизансценой в «Последнем дне Помпеи», одной из тех, где Самойлова послужила прообразом персонажа — женщина обнимает двух льнущих к ней девочек.
Создавая «Портрет графини Ю.П. Самойловой с Джованниной и арапчонком», Карл Брюллов попутно, но целенаправленно искал сложно-изысканный баланс поз двух образов. Надо признать, художнику удалось уловить их живое, волнующее движение. При этом мать в упоения жизнью, словно на крыльях устремлена вперёд. Девочка как бы осуществляет поддержку и равновесие в её безудержном движении. Своё развитие этот приём, известный из произведений старых итальянских мастеров, позже получит в «Портрете графини Ю.П. Самойловой, удаляющейся с бала у персидского посланника (с приёмной дочерью Амацилией)».
Но до рождения знаменитого полотна ещё пять лет. Много воды утечёт за это время. Взойдёт звезда славы над Карлом Брюлловым. В 1835-ом году он вернётся в Россию. Юлия Павловна останется в Италии. В Петербурге получивший всемирную известность Карл Брюллов станет профессором Академии художеств. Но отношения с императором у Великого Карла не сложатся. Да и «задание» Николая I сотворить историческое полотно, подобное «Последнему дню Помпеи», окажется неисполненным. Он напишет несколько значимых портретов, но мало кто может сейчас вспомнить какие-то его портреты, кроме портретов поэта и драматурга А.К Толстого, поэта В.А. Жуковского, баснописца И.А. Крылова и «Автопортрета», да ещё пары-тройки, вроде «Портрета М.А. Бек» (где запоминаются лишь прекрасно выписанные женские глаза; такие глаза ещё можно увидеть лишь в портрете «Турчанка», где кажется, что кроме замечательных глаз ничего больше и нет), потому что все остальные портреты довольно однотипны. И писались, похоже, ради денег.
В начале 1839-го года он женился на молоденькой, для своих 39-ти лет, дочери рижского бургомистра. Её звали Эмилия Тимм. Забегая вперёд, стóит сказать, что натура девушки была действительно незаурядная — ей суждено будет стать превосходным музыкантом. В Париже на неё обратит внимание Шопен и, можно сказать, займётся повышением её исполнительского мастерства. Позже, уже став известной пианисткой, Эмилия попросила Листа давать ей уроки. В ответ услышала: «Выдающаяся ученица Шопена во мне не нуждается…» С Листом она будет выступать в совместных концертах. В круге её общения появятся Вагнер, Роберт Шуман со своей женой Кларой Вик.
Брюллов встретился с Эмилией в доме баталиста Александра Ивановича Зауэрвейда, одного из профессоров Академии. В столицу она приехала к брату Вильгельму, который учился в Академии. Случайной была та встреча, или кто-то по заранее обдуманному плану сводил её с Брюлловым, сейчас не определить. Чем подкупила она влюбчивого художника? Странно, но — абсолютной непохожестью на Юлию Самойлову. Брюллов с упоением писал портрет Эмилии: тоненькая девушка в белоснежном платье стоит у рояля на фоне красного занавеса. Изящное создание, наивная юность. Рядом хрустальная ваза с нежными ландышами… Непосредственность и поэтичность.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 302. О разводе и речи быть не могло
Эссе 238. Великий историк, уходя из жизни, посоветовал Николаю I приручить великого Пушкина