Сергей возвращался от сельсовета в приподнятом настроении. Несмотря на усталость, несмотря на похороны, несмотря на всё, что свалилось на них в последние дни, внутри теплилось что-то светлое. Секретарша, тётя Марина, объяснила ему, какие нужны справки, сказала, что можно расписаться быстро, без лишней волокиты, если принести всё за неделю.
— Хорошая она у тебя, Тамарка-то, — сказала тётя Марина на прощание. — Тихая, работящая. Ты её береги. А на баб этих не смотри — у них язык без костей.
Сергей шёл по заметённой дороге и улыбался. Впервые за долгое время он чувствовал, что жизнь налаживается. Вот они распишутся, начнут жить вместе. Весной можно будет подлатать дом, завести хозяйство, может, даже корову купить. Тамара говорила, что любит коров, они при матери держали, да пришлось продать, когда та заболела.
Он уже подходил к Тамариному дому, когда заметил у калитки свежие следы. Кто-то приходил недавно. Следы вели от дороги и обратно — мужские, большие. Сергей насторожился, прибавил шагу.
Тамара сидела на кухне, бледная, с красными глазами, но не плакала. Сжимала в руках тетрадку и смотрела на дверь — ждала. Увидела его, вскочила, бросилась на шею.
— Ты чего? — он обнял её, гладя по спине. — Что случилось?
Она отстранилась, протянула тетрадку. Сергей прочитал и похолодел.
УЧАСТКОВЫЙ ПРИХОДИЛ. ИСКАЛ ТЕБЯ. СКАЗАЛ, ЧТО НА ТЕБЯ ЗАЯВЛЕНИЕ. БАБА НЮРА И ЕЩЁ КТО-ТО. ЯКОБЫ ТЫ ИМ УГРОЖАЛ. И ПРО ПОДЖОГ ТВОЕГО ДОМА ТОЖЕ СПРАШИВАЛ.
— Что за чушь? — вырвалось у него. — Я им угрожал? Да это они мою хату поджечь пытались!
Тамара смотрела на него с ужасом. Она написала:
ЧТО ДЕЛАТЬ? ОНИ ТЕБЯ ЗАБЕРУТ?
Сергей сел на табурет, обхватил голову руками. Мысли путались. Он знал, как это работает: если на него написали заявление, его вызовут, начнут допрашивать. А у него нет алиби. Нет свидетелей. Только Тамара, но кто поверит немой девке, которую в деревне считают блаженной?
— Не заберут, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Не имеют права. Я сам пойду к этому участковому, всё объясню.
Тамара схватила его за руку, замотала головой — не ходи, не надо, опасно.
— Надо, — сказал он. — Если не пойду — значит, виноват. А я не виноват. И ты это знаешь.
Он просидел с ней до вечера, успокаивал, гладил по руке, говорил, что всё будет хорошо. А сам думал: что, если заберут? Что с ней будет? Одна, в пустом доме, без матери, без защиты, среди этих волков?
Утром он пошёл в сельсовет, где, как ему сказали, должен был быть участковый. Тот и правда оказался на месте — сидел в маленьком кабинете, пил чай с баранками. Мужик лет сорока, усталый, с мешками под глазами, в милицейской форме, которая сидела на нём мешком.
— Сергей? — спросил он, глядя в бумаги. — Садись. Разговор есть.
Сергей сел напротив.
— Я слушаю.
— Тут на тебя заявление поступило, — участковый постучал пальцем по столу. — От гражданки Анны Петровны Корягиной и ещё двоих лиц. Утверждают, что ты им угрожал физической расправой. Было такое?
— Было, — сказал Сергей спокойно. — Но не просто так. Они в мою хату ночью подкинули мешок с тряпьём и подожгли. Я их застукал. И предупредил, чтобы больше не лезли. А они в ответ заявление накатали.
Участковый поднял брови.
— Поджог? Это серьёзно. Доказательства есть?
— Я их видел. Троих: дядька Миша, он же Михаил Степанович, Васька, приезжий из района, фамилии не знаю, и ещё один, незнакомый. Ваську Миша потом выгнал, но факт остался. Дверь у меня обгоревшая до сих пор.
Участковый вздохнул, отложил ручку.
— Значит, так, Сергей. Свидетели у тебя есть? Кто-то ещё видел, кроме тебя?
Сергей задумался. Тамара видела издалека, но она не свидетель — немая, да и её слово против слова троих ничего не стоит.
— Девушка моя видела. Тамара, что у спуска живёт.
Участковый покачал головой.
— Тамара? Та, что немая? Сергей, ты пойми правильно: кто ей поверит? А у них трое, они всё в один голос скажут. Ты их, мол, терроризировал, угрожал, а они просто мимо шли.
-Вы говорите был мешок...Это была бы улика...
— И где этот мешок сейчас?
— Сгорел. Думал, сам разберусь.
Участковый развёл руками.
— Нет мешка — нет дела. А заявление на тебя — есть. Что делать будем?
Сергей молчал. Внутри закипала злость, но он сдерживался. Криком тут не поможешь.
— А вы съездите, посмотрите на мою дверь, — сказал он. — Там следы огня. И спросите у дядьки Миши, куда его дружок Васька делся. И почему он так срочно уехал на следующее утро после поджога.
Участковый задумался, почесал затылок.
— Ладно. Разберёмся. Пока ты свободен, но из деревни не уезжай. И чтоб никаких конфликтов. Если ещё одна жалоба поступит — заберу в район, там разбираться будут. Понял?
— Понял, — сказал Сергей и вышел.
На улице он выдохнул. Пока отпустили. Но осадок остался тяжёлый. Он знал этих людей: они не отступятся, пока не добьются своего. Пока не выживут его из деревни или не уберут совсем.
Домой он вернулся мрачный. Тамара ждала на крыльце, кутаясь в платок. Увидела его лицо и всё поняла.
— Пока отпустили, — сказал он, обнимая её. — Но они не успокоятся.
Вечером, когда они сидели на кухне, в дверь постучали. Сергей напрягся, пошёл открывать. На пороге стоял фермер, Николай Иванович — тот самый, у кого он работал.
— Здорово, Сергей, — сказал он, снимая шапку. — Пустишь?
— Заходите.
Николай Иванович прошёл на кухню, поздоровался с Тамарой, сел на лавку.
— Я вот чего пришёл, — начал он без предисловий. — Слышал я про твои дела. И про заявление это дурацкое. Дядька Миша у меня вчера пьяный был, язык развязал. Всё рассказал. И про поджог, и про Ваську, и про то, как баба Нюра их подбила тебя убрать.
Сергей слушал, сжав кулаки.
— И чего теперь?
— А то, — Николай Иванович достал из кармана помятый листок. — Я всё записал. Пока он пьяный был, слово за слово. И подпись его стоит. Коряво, но стоит. Завтра отвезу это участковому. Пусть разбираются.
Сергей смотрел на него и не верил своим глазам.
— Вы... зачем вам это? Вас же тоже тронут потом. Скажут — предатель, своих сдал.
Николай Иванович усмехнулся.
— А плевать. Надоело мне на эту грызню смотреть. Люди добрые друг друга травят, а за что? За то, что ты не такой, как они? За то, что она немая? Вы же никому зла не сделали. Наоборот, ты у меня работал — не пил, не воровал, дело знал. А они... тьфу, мелюзга.
Он поднялся, надел шапку.
— Ты это... береги Тамарку. Хорошая она девка, жалко её. И себя береги. А с этими я разберусь.
И ушёл, оставив Сергея и Тамару в полном смятении.
Тамара подошла, прижалась к нему. В глазах стояли слёзы — но не горя, а облегчения.
— Похоже, у нас появился союзник, — тихо сказал Сергей. — Кто бы мог подумать...
Через три дня участковый снова пришёл к ним. На этот раз — с улыбкой.
— Всё, Сергей, — сказал он, протягивая руку. — Разобрались. Дядька Миша сознался, что оговорил тебя. Баба Нюра заявление забрала, как узнала, что у них на самих дело может завестись за ложный донос. Так что ты чист. А с поджогом... ну, нет состава. Дверь обгорела, но хата цела, ущерба серьёзного нет. Так что живи спокойно.
Сергей выдохнул. Тамара, стоявшая рядом, всплеснула руками и улыбнулась сквозь слёзы.
— Спасибо, — сказал Сергей. — Честно, не ожидал, что всё так обернётся.
— Это тебе спасибо, что не полез в драку, не натворил дел, — ответил участковый. — А Николаю Ивановичу спасибо. Он мужик правильный. Ты на него работай, не подводи.
Вечером они сидели на кухне, пили чай с малиновым вареньем, и впервые за долгое время на душе было легко. Тамара взяла тетрадку и написала:
МАМА БЫ РАДОВАЛАСЬ.
Сергей кивнул.
— Радовалась бы. Мы теперь с тобой одни, Тамара. Совсем одни. Но мы справимся. Хорошо?
Она кивнула и положила голову ему на плечо.
А за окнами начиналась весна. Снег оседал, темнел, с крыш капало, и в этом капеле слышалась новая, свежая нота. Нота надежды.
Через две недели они расписались в сельсовете. Без гостей, без застолья. Просто пришли, поставили подписи, получили документы. Тётя Марина, секретарша, подарила им букет искусственных цветов — других в марте не нашлось.
— Живите счастливо, ребята, — сказала она. — Вы хорошие.
Они вышли на крыльцо, и Сергей впервые при всех поцеловал Тамару. Не стесняясь, не прячась. Пусть видят. Пусть знают.
Деревня молчала. Кто-то смотрел из окон, кто-то отворачивался. Баба Нюра, проходя мимо, поджала губы и ускорила шаг.
А они пошли домой. В их дом. Маленький, старенький, но теперь — общий.
В мае, когда зацвели сады, Тамара написала ему в тетрадке:
Я, КАЖЕТСЯ, БЕРЕМЕННА.
Сергей прочитал, и мир вокруг перестал существовать. Он подхватил её на руки, закружил по комнате, целуя в щёки, в нос, в закрытые от счастья глаза.
— Тамарка! — кричал он. — Родная моя!Счастье ты моё!
Она смеялась — беззвучно, как умела только она, и слёзы текли по её щекам.
В углу, на комоде, стояла фотография Евдокии Ильиничны в старой рамке. И казалось, что она тоже улыбается.
Конец.