— Пиши завещание, пока не поздно.
Я так резко повернулась с чашкой в руках, что чай выплеснулся мне на пальцы.
На табуретке возле двери стояла клетчатая сумка, в раковине мокла посуда оставшаяся от поминального стола, а напротив меня, как ни в чём не бывало, сидела Нина Аркадьевна — мать моего мужа, тоже покойного.
— Простите? — спросила я.
— Я серьёзно, Оля. Сегодня человек жив, а завтра его нет. Ты сама видишь, как жизнь поворачивается.
Я поставила чашку на стол так, что звякнуло блюдце.
Только утром мы похоронили моего отца.
А вечером в моей кухне уже делили то, что после него осталось.
Два года назад у меня погиб муж.
До сих пор не могу спокойно произносить это слово — погиб. Как будто про кого-то чужого. Как будто это в кино. А на самом деле всё было до обидного просто и мерзко: конец марта, снег и сосульки падали с крыши, потом крики во дворе, толпа, скорая, белая простыня... Женя в этот момент выходил из аптеки. Черепно-мозговая травма несовместимая с жизнью.
Ему было тридцать два.
Мы прожили вместе чуть больше двух лет. С детьми тянули — сначала хотели выбраться из съёмной квартиры, накопить хоть на первый взнос, встать на ноги. Его мать потом много раз говорила, что вот если бы я “не корчила из себя деловую”, то у неё хотя бы внук остался бы.
Я тогда молчала.
Потому что горе после смерти мужа было таким, что на оскорбления уже просто не было сил.
Потом я ушла в работу. Брала всё подряд: заказы, подработки, ночные смены за компьютерной вёрсткой, чужие срочные проекты. Только бы не лежать лицом в подушку и не думать. Через год купила свою однушку. Маленькую, на окраине, зато свою. Отец мне помог с первым взносом, хоть и ругался:
— Не рви жилы, Оль. На тот свет с деньгами не пустят.
Он был у меня один. Мама умерла давно. Братьев, сестёр не было.
А этой весной не стало и его.
Сердце.
И вот теперь я сидела на собственной кухне в чёрной кофте после похорон отца и слушала, как чужая женщина рассуждает о моём завещании.
— Вы о чём вообще? — спросила я.
Нина Аркадьевна тяжело вздохнула, как будто я сама усложняю очевидное.
— О том, что человек должен думать наперёд. У тебя ни мужа, ни детей, ни близкой родни. Если не оформишь бумаги, всё потом отойдёт кому попало.
— Кому попало — это кому?
— Государству, например.
Она сказала это с таким выражением, будто государство — её личный враг, который уже стоит под дверью с мешком и ждет.
— И что вы предлагаете?
— Ну... — она поправила платок на голове. — Можно составить завещание на Мишу.
Миша — это младший сын Нины Аркадьевны. Брат моего Жени.
Тот самый, с которым Женька при жизни почти не разговаривал. Потому что Миша умудрился к тридцати пяти годам дважды развестись, нажить троих детей от разных женщин, сменить работы, как перчатки, и вечно жить “пока не наладится”.
— На Мишу? — я даже переспросила, чтобы убедиться, что мне не показалось.
— А что такого? Он тебе не чужой. Родная кровь Жени. У него и дети. Надо же о ком-то живом думать.
У меня в горле встал ком. От злости, от усталости, от того, как нагло это было сказано среди недопитого компота и поминальных тарелок.
— Нина Аркадьевна, вы после похорон моего отца предлагаете мне переписать имущество на вашего сына?
— Не перекручивай. Я тебе как лучше советую.
Если бы это был первый раз, может, я бы решила, что человек просто не в себе от возраста и стресса.
Но за эти два года я слишком хорошо изучила её “заботу”.
Она приезжала ко мне почти всегда без звонка. С пакетом яблок, с пирожками, с вздохами. Сначала садилась, плакала над фотографией Жени. Потом обязательно переходила на меня.
— Вот не понимаю я нынешних женщин. Всё у них карьера, жильё, планы. А потом раз — и пусто.
— Была бы у вас с Женей дочка, я бы хоть знала, ради кого жить.
— Ты, Оля, конечно, не обижайся, но семья без ребёнка — это не семья, а так...
Особенно она любила разглядывать наш свадебный снимок в рамке и приговаривать:
— Красивые были. Только счастья вам Бог не дал.
Как будто я лично это счастье сглазила.
Я молчала долго. Слишком долго. Потому что думала: она потеряла сына, ей больно. А теперь понимаю — некоторые люди своё горе превращают в право лезть в чужую жизнь руками и ногами.
— Я рассчитывала, ты сама поймёшь, — сказала Нина Аркадьевна и, помедлив, всё-таки достала главное. — У тебя же теперь отцовская квартира пустая?
Вот тут я всё поняла.
Не завещание её волновало.
Ключи.
— Допустим, — сказала я осторожно.
— Ну вот. А у нас сейчас тесно. Миша с Лариской опять у меня. Там дети, шум, беготня. Я им мешаю, они мне мешают. Хотели ипотеку брать, но ему сначала на работу устроиться надо. Временно я бы пожила у твоего отца. А одну комнату можно сдать. Я уже женщину нашла с мальчиком. Тихие.
Она говорила так деловито, будто мы заранее обо всём договорились. Будто это не моя боль, не квартира моего отца, а свободная дача у дальней родни.
— Вы... что?
— Да не смотри ты так. Я только на время. А тебе, кстати тоже хорошо: квартира под присмотром.
— А платить вы сколько собираетесь?
Она даже рот приоткрыла.
— Платить? Мне? Тебе? Оля, ты в своём уме? Я же тебе как мать.
Тут я чуть не рассмеялась. От абсурда.
— Как мать? Вы мне два года рассказываете, что я вашему сыну наследника не родила. А теперь “как мать”?
— Потому что правда глаза колет! — вспыхнула она. — Была бы нормальная семья, сейчас бы внук по квартире бегал, и не было бы у тебя такой пустоты.
Вот здесь мне стало уже не больно. Зло.
— Из моего дома выйдите. Сейчас же.
Она не ушла сразу, конечно. Такие люди никогда не уходят вовремя.
— Вот так? После всего?
— После чего именно? После того, как вы пришли делить квадратные метры?
— Не смей так со мной разговаривать!
— А как с вами разговаривать? На "вы" и шёпотом? С поклоном?
И тут она выдала то, чего я, наверное, и ждала.
— Да кому ты нужна, Оля, со своими квартирами? Тридцать лет бабе, ни мужа, ни ребёнка. Думаешь, очередь стоит? Жадность тебя сгубит. Останешься одна, и всё это никому не будет нужно.
Я стояла у стола, вцепившись в край клеёнки, и понимала: ещё минута — и я либо сорвусь, либо тресну ей как следует.
— Пусть лучше всё действительно отойдёт государству, чем вашему дурочку Мише, — сказала я. — А теперь уходите!
Она поднялась, буркнула что-то себе под нос, натянула плащ и уже в прихожей специально громко сказала:
— Ещё прибежишь. Когда жизнь по башке даст, прибежишь!
Дверью она хлопнула так, что с вешалки упал мой зонт.
На следующий день позвонил Миша.
И не просто позвонил — орал с порога.
— Ты мать довела! Ей после тебя скорую вызывали!
— А тебе она не сказала, зачем приходила?
— Какая разница! Она -пожилой человек!
— Она пришла ко мне после похорон отца требовать квартиру.
— Да не требовать, а по-человечески просить!
— По-человечески? Бесплатно заселиться в квартиру моего отца со своей квартиранткой?
— Тебе жалко, что ли? Всё равно пустует!
— Жалко.
Он помолчал секунду, потом зло выдохнул:
— Да ты такая же, как Женька говорил. Ледяная. Только о себе.
Вот это было враньё. Грубое и рассчитанное.
Потому что Женька никогда бы так обо мне не сказал.
И Миша это знал.
— Не звони сюда больше, — сказала я и отключилась.
Руки тряслись так, что я не могла попасть телефоном на тумбочку.
Вечером ко мне зашла соседка Тамара Семёновна.
Та самая, которая ещё отца знала. Принесла контейнер с гречневой кашей и котлетами. Я сначала не хотела никого видеть, но она вошла сама, в своих мягких тапках, поставила контейнер на стол и сразу спросила:
— Кто тебя так выбесил? Лицо белое, а глаза как угли.
Я неожиданно всё ей рассказала. И про завещание, и про квартиру, и про Мишу.
Тамара Семёновна только головой качала.
— Вот ведь народ... Человек отца похоронил, а они уже с чемоданами у порога столпились.
— Может, я правда слишком жёстко? — спросила я.
— Нет, Оленька. Ты слишком долго была вежливой.
Эта фраза меня тогда задела.
Потому что была правдой.
Я два года терпела не из уважения к памяти мужа, а из страха окончательно остаться одной. Пусть плохая, пусть ядовитая, но всё же “родня”. А вышло, что не родня это была, а очередь к моему жилью.
Через три дня Нина Аркадьевна явилась снова.
На этот раз не одна, а с Мишей и его новой женой Ларисой. Я открыла дверь и сначала даже растерялась: на площадке стояли три человека и две огромные клетчатые сумки.
— Мы поговорить, — сразу сказала свекровь.
— А сумки зачем?
Лариса потупила глаза. Миша раздражённо дёрнул плечом:
— Не начинай. Мы ж не враги.
— Вы что, совсем?
— Оля, — заговорила свекровь тоном мученицы, — ну что ты устраиваешь. Мы же семья. Я тебе звонила, ты трубку не брала. Мы решили по-хорошему. Пока в отцовской квартире поживём, а там видно будет.
— Мы решили? Без меня?
На лестничной клетке уже щёлкнула соседская дверь. Тамара Семёновна, конечно, услышала.
— Мам, может, не здесь... — пробормотала Лариса.
— А где? — взвилась я. — У меня дома? Или сразу в квартире моего отца?
И тут из-за юбки Ларисы выглянула девочка лет семи. Худенькая, в растянутой кофте, с косичкой набок. Видимо, дочка Миши от второго брака. Она посмотрела на сумки, на взрослых и вдруг спросила:
— Пап, а эта тётя нас не пустит? Мы опять никому не нужны?
Все замолчали.
Даже у меня внутри что-то дёрнулось.
Вот он, тот самый удар. Не от взрослых. От ребёнка.
Потому что девочка не понимала, кто тут жадный, кто наглый, кто врёт. Она просто привыкла, что её таскают по чужим квартирам и взрослым скандалам.
Миша отвёл глаза.
И в эту секунду мне стало ясно окончательно: Нина Аркадьевна не “спасает семью”. Она годами прикрывает взрослого сына, который не может устроить жизнь ни себе, ни детям.
— Дети здесь ни при чём, — сказала я тихо. — Но и моё жильё — не ночлежка для вашего взрослого сына.
— Слышал? — взвизгнула свекровь. — Ей плевать на ребёнка!
— Нет. Мне плевать на вашу наглость. Это разное.
Тамара Семёновна уже стояла на площадке, опираясь на дверь.
— Нина, — сказала она неожиданно жёстко, — вы совесть-то совсем потеряли?
— А вы не лезьте!
— А я полезу. Потому что видела, как Ольгин отец эту квартиру по кирпичику тянул. И не для вашего как там его, Миши.
Свекровь покраснела.
Миша схватил сумки.
— Пошли, — бросил он жене.
— Нет, ты постой! — зашипела мать. — Ещё не договорили!
— Всё, мама. Хватит, — сказал он сквозь зубы. И это было, пожалуй, первое взрослое решение, что я от него услышала.
Они ушли.
Девочка, проходя мимо меня, вдруг тихо сказала:
— Досвидание.
И вот от этого мне стало хуже всего.
Не свекровь мне в тот день сердце резанула.
А чужой ребёнок, который привык извиняться за взрослых.
В ту ночь я не спала.
Сидела на кухне, смотрела то на чашку, то на фотографию отца у стены и думала только об одном: если я сейчас не отрежу это всё, они будут лезть снова и снова. С жалостью, с претензиями, с детьми, с сумками, со скорой, с проклятиями — как угодно. Но лезть будут.
Утром я позвонила риелтору.
Сначала продала свою однушку. Потом, как только получила документы по отцовской квартире, выставила и её. Мне говорили: не спеши, выжди, рынок подрастёт. Но мне нужен был не лучший рынок. Мне нужен был покой.
На вырученные деньги я купила двухкомнатную квартиру в другом районе. Не дворец. Панельный дом, шестой этаж, маленькая кухня, зато окна во двор и никакой общей памяти с этими стенами.
Адрес я никому не сказала.
Ни Нине Аркадьевне.
Ни Мише.
Никому из той жизни.
Через месяц мне на старый номер всё-таки прилетело сообщение.
От Нины Аркадьевны.
“Ну что, довольна? Родню променяла на стены.”
Я долго смотрела на экран. Потом перевела взгляд на подоконник.
Там стоял горшок с геранью, который я купила сама себе в день переезда. На стуле сушилось полотенце. На плите тихо булькал куриный суп. На столе лежала папка с документами и тест с двумя полосками.
Да.
Двумя.
Я узнала об этом за день до сообщения и ещё никому не сказала. Сидела тогда в ванной на закрытой крышке унитаза и плакала так тихо, будто боялась спугнуть собственное счастье.
Не от покойного мужа, конечно. Жизнь ведь не закончилась два года назад, как бы Нина Аркадьевна ни старалась сделать из меня вдову навсегда. В последние месяцы я общалась с мужчиной с работы — спокойно, без обещаний, без шума. И пока ничего большого между нами не было, кроме осторожности и уважения. Но даже не это сейчас было главным.
Главным было другое.
Та женщина сказала мне:
“Тебе уже поздно. Ты никому не нужна. Всё у тебя пустое.”
А я стояла на своей кухне, гладила ладонью живот, в котором только начиналась новая жизнь, и впервые за долгие месяцы улыбалась не через силу.
Я открыла сообщение, потом закрыла. И ничего не ответила.
Вместо этого достала из ящика новую рамку. В одну поставила фотографию отца. В другую — Жени. Поставила их рядом на комод.
И тихо сказала вслух:
— Ну вот. Я справилась.
А телефон перевернула экраном вниз.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...