— Чего разлёглась? Вставай! Папа сейчас придёт, а у нас даже супа нет!
Я открыла глаза и не сразу поняла, где я. В комнате было душно, вентилятор на тумбочке гудел вполсилы, а в дверях стояла Лера — пятнадцатилетняя дочь моего мужа — и смотрела на меня так, будто я не человек, а старая тряпка.
— Лера, тише, — сказала я, прижимая ладонь ко лбу. — Голова раскалывается.
— У тебя всегда что-то раскалывается. То спина, то ноги, то голова. Беременная королева.
— Не разговаривай со мной так.
— А как с тобой разговаривать? Ты целый день дома и даже поесть ничего нет!
Она сказала это с такой злостью, что у меня даже в животе потянуло.
— Захочешь есть — сама себе сделаешь, не маленькая.
— Я? — она аж фыркнула. — Я здесь ребёнок вообще-то. А ты кто? Живёшь за счёт моего папы и ещё валяешься целыми днями, как кабачок на грядке.
Вот тут меня обожгло уже не от духоты.
— Ещё слово — и я сама всё расскажу твоему отцу.
— Расскажи, — подбоченилась она. — Только я первая скажу, что ты за весь день даже продукты не заказала. Он и так уже на тебя злится.
И ведь знала, куда ударить...
* * * * *
Когда я выходила замуж за Сергея, мне казалось, что я справлюсь.
Ну подумаешь, подросток. Да, колючая. Да, после развода родителей - закрытая. Да, мать её уехала в другой город с новым мужем и забирала дочь только “на каникулы, если получится”. Мне было жалко Леру.
Первые полгода я терпела её молчание, её демонстративные наушники за столом, её хлопанье дверьми. Потом она начала бросать фразы: “Это мамина кружка, не трогай”, “Папа раньше готовил вкуснее”, “Не указывай мне”.
А когда мы узнали, что я беременна, её будто подменили.
Она не просто разозлилась. Она начала воевать.
То скажет:
— Ну всё, теперь у папы будет новый любимый ребёнок.
То хлопнет дверцей холодильника:
— Опять всё под себя покупаете!
То перед сном громко включит музыку, пока я с ноющей поясницей лежу и мечтаю уснуть.
Сергей всё это называл одной фразой:
— Она ребёнок. Ты взрослая, будь умнее.
От этой фразы у меня уже дёргался глаз.
В тот день я действительно не заказала продукты.
Ночью почти не спала: малыш толкался так, будто искал выход. Утром Серёжа ушёл рано, бросив на тумбу деньги и привычное:
— Купи что-нибудь на ужин. И посмотри, чтобы Лера села за алгебру.
Не “как ты себя чувствуешь”.
Не “тебе что-то привезти”.
Не “поспи днём”.
Просто список поручений.
Я пыталась сварить себе манку, но от запаха молока меня замутило. Потом прилегла на двадцать минут — и провалилась почти на два часа. Проснулась от Лериного крика.
И вот стою я перед ней в мятом халате без двух пуговиц, с волосами, собранными в пучок, и вдруг чувствую не злость даже. Унижение.
Словно в доме я не жена, не беременная женщина, а бесплатная домработница, которая плохо справляется.
Вечером пришёл Сергей.
Лера выскочила к нему раньше, чем он успел снять кроссовки.
— Пап! У нас пустой холодильник! Она опять весь день спала!
— Лера, не начинай, — устало сказал он.
— А что не начинай? Я есть хочу! Ты утром деньги оставил? Оставил! Где еда?
Я вышла из комнаты и опёрлась о косяк.
— Серёж, давай без спектакля. Мне было плохо.
— Плохо ей было, — передразнила Лера. — А мне, значит, хорошо? Я что, воздухом питаться должна?
— Лера, марш в комнату, — уже жёстче сказал Сергей.
— Конечно! Её защищай! А потом удивляйтесь, почему я домой не хочу!
Она ушла, но дверью хлопнула так, что со стены в коридоре сполз календарь.
Сергей посмотрел на меня.
— Нина, ну почему нельзя было заказать доставку?
— Я забыла.
— Как можно забыть, если дома подросток?
— А подросток без рук?
— Опять ты за своё?
И вот тут я поняла, что он уже не слышит ни меня, ни её. Он слышит только свою усталость после работы. И ему надо одно: чтобы дома никто не скандалил.
— Хорошо, — сказала я. — Что ты хочешь?
— Либо ты сейчас идёшь и делаешь хоть что-нибудь поесть, либо занимаешься с Лерой, а я пойду в магазин. Я тоже, между прочим, голодный.
Вот так.
Беременная на девятом месяце женщина “либо” должна варить, “либо” учить чужого ребёнка, чтобы взрослый мужчина не чувствовал себя крайним.
Я пошла на кухню.
Открыла холодильник. Там лежали три яйца, банка горчицы, огурец, полпачки масла и кастрюля с пустым дном, где утром ещё был вчерашний суп.
— Лера съела? — крикнула я в коридор.
— Не я! — сразу донеслось из комнаты. — Я вообще у вас ничего не беру.
— Ну конечно, святой человек.
Кашу варить было не на чем — молоко кончилось. Макароны Лера “не ела”, гречку “ненавидела”, яйца надоели мне самой до трясучки.
Я накинула шлёпанцы и пошла в магазин прямо в халате. Сил переодеваться не было.
В лифте посмотрела на себя в зеркало и чуть не отвернулась.
Серое лицо. Губы сухие. Живот вперёд, как отдельная жизнь, а я вся вокруг него — какая-то усталая, расплывшаяся. И почему-то именно в этот момент мне захотелось разрыдаться.
Но двери лифта уже открылись.
Возле магазина на лавочке сидела наша соседка Марина.
Тоже беременная, но совсем другая. Не в халате, а в широких льняных брюках и чистой футболке. Волосы собраны, лицо свежее. Рядом пакет с фруктами.
— Нин, ты чего такая? — спросила она.
— За молоком. Домашние голодные.
— В девятом часу вечера?
— Ну а когда ещё.
— Серёжа не мог сходить?
Я усмехнулась.
— У Серёжи работа, подросток и усталость. А у меня, видимо, санаторий.
Марина посмотрела внимательно.
— Плохо себя чувствуешь?
— Да нормально. Просто дома... весело.
Мы зашли в магазин вместе. Я взяла молоко, батон и пачку сосисок. Потом увидела на витрине горячие чебуреки — и вдруг так захотелось, что слюна подступила.
— Бери, — сказала Марина. — Иногда можно.
— Мне дома скажут, что я деньги транжирю.
— Кто?
— Да все. У нас каждый знает, что мне можно, а что нельзя.
Она ничего не ответила, только взяла себе кефир и гречку.
У кассы мы встретили ещё одну женщину — Ирину Петровну из соседнего подъезда. С ней была дочь лет двенадцати. Девочка несла пакет и ворчала:
— Мам, ну я не маленькая, не надо за мной проверять.
— Не маленькая? Тогда почему хлеб забыла?
— Сейчас схожу!
— Я с тобой.
И тут девочка вдруг увидела мой живот и спросила совсем по-детски, без злобы:
— Тётя Нина, а вам тяжело одной?
Я даже растерялась.
— Бывает.
Она кивнула и сказала матери:
— Вот видишь? А ты меня ругаешь, когда я пакет несу.
Ирина Петровна посмотрела на меня, потом на мой халат, на пакет в руках и очень тихо спросила:
— Ты одна вышла? На таком сроке?
— Да тут рядом.
— А дома что, некому?
И мне стало так стыдно, будто меня застали не у магазина, а в какой-то чужой жизни, где все сразу всё поняли.
На лавку перед подъездом я всё-таки села.
Ноги гудели. Спина ломила. Марина присела рядом.
— Нин, ты прости, если лезу, но у тебя дома точно всё нормально?
— Нормально, — по инерции ответила я.
— Это когда беременная в халате ночью идёт за сосисками?
— Да не ночью.
— Не придирайся. Ты поняла, о чём я.
Я молчала.
И вдруг из меня полезло всё. Про Леру. Про её “ленивая”, “развалина”, “отец тебя выгонит”. Про то, как Сергей каждый раз просит “не накалять” и быть умнее. Про то, что я боюсь родов, а дома никому до этого нет дела, кроме списка покупок и уроков.
Марина слушала, а потом сказала одну фразу, от которой у меня внутри всё оборвалось:
— Нина, тебя в вашем доме давно сделали не женой, а удобной взрослой.
Я даже не сразу поняла.
— В смысле?
— В прямом. Девочка хамит, потому что отец не поставил её на место. А отец привык, что ты всё равно проглотишь. Ему удобно. Вот и всё.
Я хотела возразить. Сказать, что Сергей хороший. Не пьёт. Работает. Деньги приносит. Но вдруг вспомнила утро.
“Купи что-нибудь на ужин”.
“Посмотри, чтобы Лера села за алгебру”.
И ни слова про меня.
Домой я поднялась медленно.
В квартире пахло пылью, жарой. Из комнаты Леры гремел сериал. Сергей сидел на кухне и листал телефон.
— Ну наконец-то, — сказал он. — Ты где так долго?
— На лавке сидела.
— А молоко?
Я поставила пакет на стол.
— Там.
— Сосиски взяла?
— Взяла.
— Так что, ты готовить будешь?
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что если сейчас опять молча встану к плите, то дальше будет только хуже.
— Нет, — сказала я.
Он поднял глаза.
— В смысле?
— В прямом. Я не буду сейчас готовить. У меня болит спина, тянет живот, и я едва дошла до магазина.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю тебе сварить себе сосиски. А дочери — макароны.
— Нина, не начинай.
— Нет, Серёжа. Это ты не начинай.
Лера тут же высунулась из комнаты, как будто только этого и ждала.
— Пап, ну вот! Я же говорила! Она вообще ничего не делает!
Я повернулась к ней.
— А ты закрой свой поганый рот и послушай. Хоть раз.
Она даже опешила.
— Пока я ношу вашего ребёнка, я вам не прислуга. Не кухарка. И не мешок, в который можно складывать свою злость.
Сергей встал.
— Ты чего орёшь на ребёнка?
— Ребёнка? Этой кобыле - пятнадцать! Она называет меня телегой, лентяйкой и грозит выгнать из дома! И ты всё это слышишь!
— Она ревнует, я же объяснял.
— А я беременная, я тоже объясняла!
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел.
И тут Лера сказала то, от чего меня как током ударило:
— А я вообще думала, что если я буду тебя бесить, ты сама уйдёшь. Тогда папа снова будет только мой.
Вот она.
Правда.
Голая, глупая, детская — и потому особенно страшная.
Сергей побледнел.
— Лера...
— Что Лера? — у неё задрожали губы. — Сначала мама ушла. Потом ты эту притащил. Теперь ещё ребёнок! У вас всё новое будет, а мне куда?
И она заплакала. По-настоящему. Не зло, не напоказ. Села на табуретку и уткнулась в ладони.
Я стояла и держалась за столешницу. Живот каменел.
Потому что в эту секунду мне стало ясно: да, Лера - хамка. Но всё это время она орала не только от вредности. Она орала от страха.
И всё равно это не оправдывало Сергея.
Ночью меня увезли в больницу.
Схватки начались резко. Я даже испугаться толком не успела. Просто согнулась пополам в коридоре.
Сергей заметался.
— Где документы? Где обменка? Где тапки?
Лера стояла в дверях бледная как мел.
— Пап, это из-за меня? — спросила она.
Он не ответил.
В приёмном покое меня посадили на жёсткую кушетку, Сергей бегал с бумажками, а я смотрела на его спину и думала только об одном: домой на старых условиях я возвращаться отказываюсь.
Роды оказались ложными. Тренировочные. Но врач посмотрела на меня строго:
— Вам покой нужен. И тишина. Вы вообще себя бережёте?
Я усмехнулась.
— Не очень получается.
— Тогда пусть муж бережёт, — сказала она и кивнула на Сергея. — Или вы его для красоты с собой привели?
Ему стало так стыдно, что он даже глаза опустил. Я это увидела.
Вернулись мы под утро.
Лера не спала. Сидела на кухне в своей длинной футболке, перед ней стояла кружка с холодной водой. И когда я вошла, она вскочила.
— Ты... как?
— Жива, как видишь.
— Я думала... — она осеклась. Потом вдруг быстро подошла и сунула мне в руки смятый листок. — Это тебе.
Я развернула.
Там был рисунок. Очень детский, хотя ей пятнадцать. Три человечка и маленький свёрток. В углу криво подписано: “Только не уходи”.
У меня защипало глаза.
Сергей стоял в дверях и молчал.
А потом вдруг сказал дочери то, что должен был сказать давным-давно:
— Лера, с этого дня ты больше не разговариваешь с Ниной как с прислугой. Поняла?
Она кивнула.
— И завтра мы идём к семейному психологу. Все вместе.
— Пап...
— Все вместе, — повторил он.
Потом повернулся ко мне.
— Нина... прости. Я всё свалил на тебя. Думал, ты взрослая, выдержишь. А это я должен был быть взрослым.
Он подошёл к плите, достал кастрюлю, налил воды и молча поставил варить сосиски.
Сам.
А Лера достала из холодильника молоко, которое я так и не успела убрать, и вдруг тихо спросила:
— Тебе кашу сделать? На молоке?
Странный вопрос. Неловкий. Почти смешной.
Но именно от него у меня задрожали губы.
Потому что иногда семья начинается не с любви и даже не с извинений.
А с того, что кто-то впервые перестаёт ждать, что ты всё стерпишь.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...