Предыдущая часть:
Любава Семёновна лежала под тонким казённым одеялом, не снимая одежды. На ногах у неё были тёплые шерстяные носки и удобные, разношенные ботинки, которые она надела заранее, ещё перед отбоем. В глубоком кармане кофты, пришитом ею собственноручно, лежали: маленький брелок-фонарик, подаренный когда-то Арсением, — единственная вещь от племянника, которая сейчас могла пригодиться; свёрнутый в трубочку листок с планом Бориса Сергеевича; и заветный пузырёк с нитроглицерином — последняя надежда для инженера.
В длинном коридоре, на стене, висели старые, ещё довоенные часы с тяжёлым маятником и громким, гулким боем. Каждый удар отдавался где-то в груди. Любава лежала с открытыми глазами и ждала. Половина первого ночи. До встречи оставалось всего полчаса.
Любава встала. Кровать скрипнула, но соседки спали крепко. Она на цыпочках подошла к двери, приоткрыла её. Коридор был пуст и тёмен. Только в конце горела тусклая лампочка над постом дежурной. Пост был пуст. Нюра, как и обещала разведка, ушла пить чай, а скорее всего — спать в подсобку на первом этаже.
Из темноты выступила тень — Таисия. Она была бледнее полотна, но в руке сжимала связку ключей, позвякивая ими так тихо, словно это были колокольчики феи.
Следом, опираясь на трость, выплыл Борис. Он двигался медленно, но упорно. Роман возник за их спинами бесшумно, как призрак. В руке он сжимал свой заточенный напильник.
Они встретились взглядами. Слов не было нужно. Четверо пожилых людей, списанных в утиль, стояли перед закрытой решёткой, отделяющей жилой блок от лестницы в подвал. Таисия дрожащими руками вставила ключ в замок. Щелчок прозвучал как выстрел в ночной тишине. Решётка поддалась.
Путь вниз был открыт.
— С Богом, — одними губами прошептала Любава.
Они шагнули в темноту лестничного пролёта, туда, где пахло сыростью, углём и тайной. Туда, где их ждало либо спасение, либо окончательная гибель. Но назад дороги не было. Мосты были сожжены, и пепел от них уже развеял ветер.
Дверь с решёткой тихо щёлкнула за их спинами, отсекая привычный мир казённых запахов, храпа и безнадёжности. Впереди зияла чернота лестничного пролёта, ведущего в подвал. Оттуда тянуло сыростью, холодом и застарелым духом мокрой извести — запахом склепа, который давно никто не проветривал.
— Фонари, — шепнула Любава.
— Ну, пехота, не отставать, — буркнул Роман. Он шёл первым, держа наготове свой заточенный напильник, словно ожидал, что из тьмы на них набросится цербер.
Спуск, который для здорового человека занял бы минуту, для них превратился в восхождение на Эверест, только наоборот. Ступени были высокими, с отбитыми краями. Каждый шаг отдавался болью в коленях, каждый поворот лестницы заставлял сердце сжиматься от страха оступиться.
Борис Сергеевич шёл тяжело. Его дыхание, сиплое, со свистом, казалось оглушительно громким в этой гулкой тишине. Роман, заметив это, молча подставил ему плечо.
— Опирайся, батя, не геройствуй.
— Я... я в норме, — прокрипел Борис, но плечо не оттолкнул. — Просто воздух здесь тяжёлый.
Они миновали первый пролёт, затем второй. Температура падала с каждым метром. Когда они достигли нижней площадки, перед ними возник длинный технический коридор, уходящий вглубь здания. Вдоль потолка змеились толстые трубы в лохматой изоляции, похожие на гигантских удавов. С них капала вода, собираясь на полу в грязные лужи.
— Стоять! — вдруг резко скомандовал Борис Сергеевич. — Все замерли.
— Что там? — испуганно пискнула Таисия, прячась за спину Любавы.
— Камера. — Борис указал тростью в дальний угол коридора, где под потолком мигал красный огонёк. — Я её помню. Когда меня только привезли, я видел мониторы у охраны. Это рабочее.
— И что делать? — Любава почувствовала, как холодный пот потёк по спине. Если их засекут сейчас, всё кончено.
— У неё мёртвая зона имеется. — Мозг инженера работал чётко, подавляя немощь тела. Он закрыл глаза, восстанавливая в памяти схему. — Камера старая, поворотный механизм заедает. Она смотрит на входную дверь подвала. Нам нужно пройти прямо под ней, прижавшись к левой стене. Там тень от вентиляционного короба. Если пойдём гуськом, она нас не увидит.
— Рискованно, — покачал головой Роман.
— У нас нет выбора, — отрезала Любава. — Роман, ты первый. Таисия за тобой. Борис, я за тобой.
Они двинулись. Это был не просто обход препятствия, это было похоже на зловещий танец теней. Заговорщики, прижавшись спинами к холодной, покрытой плесенью стене, медленно ползли вперёд. Красный глаз камеры смотрел поверх голов. Таисия всхлипывала, зажимая рот рукой. Ей казалось, что камера сейчас повернётся, взвоет сирена и на них спустят собак. Но ничего не произошло.
Они миновали опасную зону и свернули за угол, в узкий боковой проход. Здесь было ещё темнее. Луч фонарика Любавы выхватил массивную железную дверь. На ней висел замок — старый, амбарный, покрытый рыжими струпьями ржавчины.
— Вот она! — выдохнул Борис. — Вход в котельный блок. По схеме за этой дверью — спуск в зольник.
Роман подошёл к двери. Он посветил на замок, провёл пальцем по дужке.
— Мёртвый! — констатировал он. — Закис наглухо. Мы не сможем...
Он достал из-за пазухи баллончик ВД-40 и обильно полил скважину и дужку. Резкий химический запах ударил в нос, перебивая вонь сырости. Затем он достал свой заточенный напильник и кусок проволоки.
— Светите мне прямо сюда. И тихо.
Следующие пять минут показались Любаве вечностью. Роман ковырялся в замке, что-то шептал, ругался одними губами. Каждый скрежет металла казался ей грохотом канонады. Ей чудилось, что наверху уже слышны шаги, что сейчас дверь распахнётся.
Щёлк.
Звук был сухим и коротким. Роман снял замок и аккуратно, чтобы не звякнул, положил его на пол. Затем он налёг плечом на дверь. Дверь издала протяжный, мучительный стон и приоткрылась на полметра. Этого было достаточно. Они протиснулись внутрь.
Котельный блок встретил их тишиной, которая отличалась от тишины наверху. Помещение было огромным. Лучи фонарей терялись в высоте потолков. Повсюду были трубы, вентили, манометры с разбитыми стёклами. Под ногами хрустела угольная пыль и битый кирпич.
— Где мы? — прошептала Таисия, светя себе под ноги, боясь наступить на крысу.
— В сердце, — ответил Борис. Он достал компас — маленький, брелочный, который Любава выменяла у поварихи. — Так, в записке сказано: «30 влево, 10 вправо» от точки входа.
Он встал спиной к двери, выровнял дыхание.
— Считайте шаги. Роман, свети под ноги. Угольная яма может быть открыта.
Они двинулись влево вдоль стены.
— Раз, два, три... — шёпотом считала Любава.
На пятнадцатом шаге Борис споткнулся о кусок арматуры. Роман едва успел его подхватить.
— Осторожно, батя, ноги выше.
— Двадцать девять... тридцать. — Они остановились.
Перед ними была кирпичная стена. Тупик.
— «Десять вправо», — напомнил Борис.
Вправо уходил узкий проход между двумя гигантскими резервуарами для воды. Проход был затянут паутиной, толстой и серой, как марля. Роман брезгливо смахнул паутину палкой, которую подобрал с пола.
— Ну и дыра. Пётр Ильич знал толк в экскурсиях.
Они прошли десять шагов по этому коридору и упёрлись в стену. В луче фонаря возник огромный чёрный силуэт. Это был старый котёл — чугунное чудовище, покрытое сажей и пылью. В центре его, на уровне груди человека, находилась круглая заслонка топки.
— Глаз циклопа, — выдохнула Любава.
Заслонка действительно напоминала глаз. Единственный, слепой, смотрящий в вечность. На ней были выбиты цифры: серия С 415.
— 415, — прочитал Борис, поднося фонарик ближе. — Всё сходится. Мы на месте.
Радости не было, был страх. Они стояли перед финальной чертой. То, что лежало внутри этого железного монстра, могло спасти их или окончательно погубить.
— «Истина в пепле», — процитировала Любава. — Значит, внутри.
Роман подошёл к котлу.
— Задрана, — он постучал по заслонке. Звук был глухим. — На болтах.
Он попытался повернуть массивный вентиль, запирающий топку. Тот не шелохнулся. Роман вылил остатки ВД-40 на резьбу. Они ждали минуту, две. Где-то в темноте пискнула крыса, заставив Таисию вжаться в стену.
Роман снова ухватился за вентиль обеими руками. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись.
— Давай, родимая! — хрипел он.
Борис подошёл и положил свои слабые руки поверх рук Романа. Любава встала с другой стороны. Даже Таисия, преодолев страх, уцепилась за холодный металл. Четверо несчастных людей, собрав остатки сил, навалились на упрямое железо.
Вентиль провернулся на четверть оборота. Потом ещё.
Роман, тяжело дыша, рванул заслонку на себя. Дверца, которую рабочие когда-то прозвали глазом циклопа, со скрежетом подалась, выдохнув им прямо в лица густое, едкое облако вековой чёрной пыли, перемешанной с сухой золой. Любава закашлялась, прикрывая рот рукавом, но взгляда от открывшегося зева не отвела. Внутри была непроглядная, абсолютная тьма. Топка уходила вглубь, как пещера.
— Светите внутрь, не бойтесь! — хрипло скомандовал Роман, вытирая пот со лба, оставляя на лице грязные разводы.
Любава направила дрожащий луч своего маленького фонарика в чёрную пасть котла. Свет выхватил толстый слой серого пепла и спекшегося шлака, покрывавший дно топки ровным, зловещим одеялом. На первый взгляд там не было ничего, кроме многолетней грязи и мусора.
— Неужели всё зря? — голос Бориса Сергеевича дрогнул, в нём послышались нотки отчаяния. — Неужели старик нас перехитрил? Или, может, я ошибся в расчётах и это не тот котёл?
— «На самое дно», — громко, перекрывая нарастающий страх, процитировала Любава слова из заветной записки. — Там, понимаете? Не сверху, а именно на дне, под всем этим. Роман, нужно рыть, искать там, глубоко.
Роман, не колеблясь ни секунды, решительно засучил рукав и, зажмурившись, запустил руку по локоть в чёрное, холодное нутро котла. Он шарил в колючей, противной золе, ворошил её, зарываясь всё глубже, пачкая рукава телогрейки и поднимая в воздух новые клубы удушливой пыли.
— Камни какие-то, шлак, угольки... — бормотал он себе под нос, напряжённо ощупывая каждый сантиметр. — Ни черта не нащупать, пальцы слепнут...
Вдруг его рука, зарывшаяся почти по плечо, замерла. Он застыл, напрягшись всем телом, даже дышать перестал.
— Есть, — выдохнул он глухо, и в этом одном слове послышалось такое торжество, что у остальных захватило дух. — Там что-то есть, твёрдое, не проваливается.
Он медленно, с величайшей осторожностью, словно вытаскивал мину, начал вытягивать руку наружу. В луче фонаря все увидели его чёрную, перепачканную сажей ладонь, на которой лежал вовсе не мешок с золотом и не шкатулка с бриллиантами. Это была самая обычная, старая, помятая металлическая банка из-под растворимого кофе, какие продавались в магазинах лет тридцать назад. Крышка была намертво примотана к ней широкой полосой пожелтевшей, засаленной изоленты.
Роман спрыгнул с кирпичного выступа, на котором стоял, и они все сгрудились вокруг него тесным кружком, как заговорщики у костра, забыв про сырость, холод и смертельный риск.
— Открывай, — одними губами, но властно шепнула Любава, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.
Роман ловко поддел край пожелтевшей изоленты ногтем, и ветхая, заскорузлая лента с тихим шорохом отделилась от металла, упав на грязный, усыпанный угольной пылью пол. Он с натугой, но осторожно, чтобы не расплескать содержимое, снял наконец крышку. Все четверо, затаив дыхание, склонились над банкой, освещая её дрожащими лучами фонариков.
Внутри, аккуратно переложенные толстым слоем обычной медицинской ваты, лежали отнюдь не деньги и не пожелтевшие сберкнижки. Там, поблёскивая в скудном свете холодными, чистыми гранями, покоились маленькие прозрачные пакетики, а в них — россыпь камней: глубокие зелёные, словно лесная хвоя, пронзительно-синие, как ночное небо, и тяжёлые, кроваво-красные. Изумруды, сапфиры, рубины. Без оправы, без огранки — просто камни, вынутые из старых украшений или, может быть, купленные на чёрном рынке. Но их было много. Целая горсть застывшего, холодного света, способного изменить всё.
— Матерь Божия, — выдохнула Таисия, и в её голосе послышался не страх, а самый настоящий, благоговейный трепет. Она прижала руки к груди, словно увидела чудо.
Борис Сергеевич дрожащей рукой снял очки и принялся тщательно, хотя и без особого успеха, протирать их, потому что они всё равно запотевали от волнения.
— Это не просто коллекция, — прошептал он осипшим голосом, с уважением глядя на россыпь. — Это, прости господи, целое состояние. Пётр Ильич, оказывается, был не так прост. Он перевёл всё, что имел, в валюту, которая не боится никакой инфляции, никаких кризисов.
Любава смотрела на камни, и в их бездушном, холодном блеске видела не абстрактное богатство. Она видела нечто совсем иное: маленькую, но свою собственную комнату с чистым бельём, горячий сладкий чай в любимой кружке, тишину, в которой не слышно кашля соседей, и, самое главное — то, чего у неё не было уже много лет. Свободу. Самую обыкновенную, ничем не ограниченную свободу — возможность послать ко всем чертям Валентину Петровну и весь этот жестокий, равнодушный мир, который списал их со счетов.
— Уходим, — резко, не терпящим возражений тоном скомандовала она, забирая банку из рук Романа и плотно закручивая крышку. — Живо, сию секунду, пока нас не хватились и не подняли тревогу.
Но судьба, как видно, и в этом подземелье не собиралась давать им лёгкой жизни. Едва они, спотыкаясь и толкаясь в темноте, развернулись к выходу из котельной, как где-то наверху, прямо над их головами, раздался глухой, тяжёлый грохот. Свет в подвале, тусклый и жёлтый, на мгновение моргнул, погас, а потом снова зажёгся — но уже другим, аварийным, мертвенно-бледным, достаточным, чтобы разогнать спасительный мрак. И почти сразу же взвыла сирена — громкая, пронзительная, противная, врезающаяся прямо в мозг и разносящаяся эхом по всем закоулкам.
— Датчик! — крикнул Борис Сергеевич, хватаясь за сердце и белея ещё больше. — Чёртов датчик открытия! Я идиот старый, забыл! На старом оборудовании всегда стояла сигнализация, мы замкнули контур, когда открыли дверцу котла. Это ловушка, понимаете? Ловушка!
— Бежим! — заорал Роман не своим голосом, хватая насмерть перепуганного инженера за шиворот, словно тот был лёгким котёнком. — К люку! Назад хода нет, там уже бегут!
— К какому люку? — заметалась в панике Таисия, готовая разрыдаться. — Куда бежать-то?
— Угольный люк! — вспомнил Борис, хватая ртом воздух. — В самом конце зала, за котлами, там должен быть заслон! Он выходит прямо на задний двор, к мусорным бакам!
Они побежали. Это был не просто бег, а отчаянное, паническое бегство обречённых, которое далось им ценой невероятных усилий: они спотыкались о груды битого кирпича и ржавые обломки, задыхались от едкой угольной пыли, падали, поднимались и снова бежали, поддерживая друг друга. Сирена выла не переставая, подгоняя их, как бич. Где-то далеко, со стороны входной двери, уже слышались тяжёлые шаги и встревоженные голоса охранников, которые явно спускались в подвал. Любава, стиснув зубы, бежала последней, изо всех сил прижимая к груди драгоценную банку. Она чувствовала, как сердце бешено колотится где-то в горле, готовое разорваться от нагрузки, но где-то в самой глубине сознания пульсировала одна мысль: если они сейчас остановятся — это конец. Навсегда.
Продолжение :