Предыдущая часть:
Жанна пренебрежительно фыркнула, даже не удостоив вопрос ответом, и, игнорируя Любаву, стремительно подошла к тумбочке, нависнув над сидящей женщиной всей своей холёной фигурой. Вблизи Любава смогла рассмотреть её получше: глаза у девушки были холодные, пустые, какие-то рыбьи, а под толстым слоем тонального крема явственно проступали красноватые пятна — следы нервного раздражения и, возможно, недосыпа.
— Слушайте меня сюда, бабуля, — процедила Жанна сквозь зубы, наклоняясь ещё ближе. — Мой дед был старый, хитрый жук. Он мог что-то спрятать прямо здесь, в этой конуре. В матрасе, в подушке, в щели какой-нибудь. Вы ничего подозрительного не находили за эти дни? Может быть, какую-то старую тетрадь, конверт, маленькую коробочку?
Сердце Любавы пропустило удар, а потом забилось часто-часто, но лицо её осталось абсолютно невозмутимым, даже слегка скучающим. Сейчас, в эту самую секунду, ей предстояло сыграть главную роль в своей жизни — роль выжившей из ума, бесполезной и ни на что не годной старухи, которую ничего уже не интересует.
— Коробочку? — переспросила она, намеренно дребезжащим, старческим голосом и слегка затрясла головой, словно плохо соображая. — А-а, коробочка... Тут, батюшки, была коробка из-под печенья, жестяная такая, с цветочками. Так её, почитай, ещё в тот же день санитарка Нюра забрала. Сказала, мол, под нитки, пуговицы сгодится в хозяйстве.
— Какая ещё, к чёрту, Нюра? — вскинулась Жанна, резко выпрямляясь и сверля взглядом застывшую в дверях администраторшу. — Что за Нюра?
Валентина Петровна испуганно замахала руками, но ответить не успела — Жанна уже переключилась обратно на тумбочку.
— Тумбочка хоть та же самая осталась? — рявкнула она на Валентину Петровну, не оборачиваясь.
— Та же, та же, Жанна Борисовна, можете не сомневаться! — закивала та часто-часто. — Инвентарный номер полностью совпадает, мы ничего не меняем без приказа.
Жанна одним резким движением распахнула дверцу тумбочки. Любава внутренне замерла, но вида не подала. Тайник с двойным дном... Она, конечно, всё там протёрла и задвинула линолеум на место, но вдруг эта стерва с намётанным глазом заметит, что уровень пола в ящике подозрительно высок? Вдруг инстинктивно нажмёт посильнее?
Жанна брезгливо, двумя пальцами с идеальным маникюром, пошарила по пустой полке. Её длинный, наращенный ноготь громко цокнул о дерево. Не найдя ничего, она со злостью начала выдвигать верхний ящик, попросту вытряхивая всё его нехитрое содержимое прямо на кровать Любавы: старенькие очки в футляре, потрёпанный томик стихов, пачку дешёвых бумажных салфеток, носовой платок. Книга упала на пол с глухим стуком, раскрывшись на странице с заложенной ленточкой. Жанна, не глядя, наступила на неё своим дорогим, мокрым сапогом.
— Да что же вы делаете-то, совесть у вас есть? — голос Любавы дрогнул, но на этот раз не от хорошо сыгранного старческого бессилия, а от совершенно искренней, жгучей обиды за поруганную книгу, за своё единственное сокровище.
— Это что, Ахматова, что ли? — с плохо скрываемым презрением бросила Жанна, мельком взглянув на обложку.
— Хоть бы и Пушкин, — резко, теряя терпение, ответила Любава, и в её голосе на секунду прорезался металл, — не вашего ума дело.
Но Жанна уже потеряла интерес к книге. Она обернулась к кроватям, застывшим в ужасе старухам.
— Вы тут с ним рядом лежали, — ткнула она пальцем в сторону Веры Петровны. — Он говорил что-нибудь? Может, просил что-то передать, отдать? Или писал что-то? Соседки в коридоре сказали, он всё время что-то писал, а потом прятал.
Вера Петровна, трясясь от страха под одеялом, высунула кончик носа и пролепетала, старательно изображая слабоумие:
— Писал, милая, писал, как же... Он... он кроссворды любил разгадывать, в газетках. Всё циферки какие-то ставил, буковки, а потом вычёркивал. Я думала, для ума полезно, а оно вон как вышло-то...
Жанна резко вскинула голову, и её глаза, секунду назад равнодушно-скучающие, вдруг вспыхнули нездоровым, лихорадочным интересом.
— Циферки, говорите? — переспросила она, впиваясь взглядом в испуганное лицо Веры Петровны. — Какие ещё циферки? Код? Шифр какой-то?
Она резко развернулась на каблуках и снова подлетела к Любаве, нависая над ней всей своей холёной, агрессивной фигурой.
— А ну-ка, бабуля, колись, — процедила она сквозь зубы. — Ты тут с ним рядом лежала, всё видела. В какие такие кроссворды он играл? И куда девал эти свои записи? Говори, старая, не тяни!
Любава выдержала её тяжёлый, давящий взгляд, не моргнув глазом. Лицо её оставалось бесстрастным, даже слегка отрешённым, словно она плохо понимала, чего от неё хотят.
— Сжигал он их, милая, — ответила она на удивление твёрдо и спокойно. — Каждый вечер, как ночь наступала, садился, писал что-то в своей тетрадке, а потом листочки вырывал и в пепельницу. Спичкой — и всё. А пепел в форточку вытряхивал, на ветер.
Жанна уставилась на неё, не веря своим ушам. Её красивое лицо перекосило от злости и разочарования.
— Что за чушь? — взвизгнула она. — Он что, совсем с ума сошёл? Шпионов, что ли, боялся?
Любава медленно покачала головой, глядя на неё с выражением спокойной, чуть печальной мудрости, какая бывает только у очень старых людей, многое повидавших на своём веку.
— А кто ж его знает, милая, кто ж его знает... — проговорила она нараспев, слегка покачиваясь. — Говорил он всё, что кругом враги, что никто не должен знать. Вот и писал, а потом сжигал. В пепельнице, я ж говорю. А ветер тот пепел и развеял, ничего не осталось. Нет никакого твоего наследства, милая. Есть только пепел, и тот давно улетел.
Слова «истина в пепле», вычитанные из тайной записки Петра Ильича, гулким, зловещим эхом отозвались где-то в самой глубине сознания Любавы. Но для Жанны, стоящей сейчас посреди убогой палаты, эта фраза прозвучала как окончательный, бесповоротный приговор всем её алчным надеждам. Девушка застыла на минуту, судорожно сжимая и разжимая побелевшие кулаки. Её холёное лицо покрылось некрасивыми багровыми пятнами, выдававшими ярость, с которой она с трудом справлялась. Она поняла наконец, что здесь, в этой жалкой каморке, ей больше ловить нечего.
— Старые маразматики, — процедила она сквозь зубы, обводя всех присутствующих взглядом, полным такой лютой, незамутнённой ненависти, что Вера Петровна снова вжалась в подушку. — Сгноил деньги, старый пёс, и ни себе, ни людям. Собака на сене.
Она резко, всем корпусом развернулась, полы её дорогого пальто описали в воздухе дугу, едва не сбив с ног стоящую в дверях Валентину Петровну, и, не прощаясь, вылетела в коридор. Уже оттуда, с лестницы, донёсся её пронзительный, истеричный голос:
— Завтра утром приеду с юристом и полицией, поняли?! Я вас всех по судам затаскаю! Пусть вскрывают полы, пусть стены ломают, я всё равно добьюсь! Я это так не оставлю!
Цокот её каблуков, громкий и злой, быстро затих в глубине коридора. В палате, наконец-то, повисла тяжёлая, но какая-то облегчённая тишина. Любава медленно, стараясь не делать резких движений, наклонилась и подняла с грязного пола свой томик Ахматовой. На раскрытой странице остался чёткий, грязный след от протектора её сапога. Женщина бережно, кончиками пальцев, стряхнула приставшую к бумаге пыль. Руки у неё дрожали так сильно, что книга, казалось, сейчас выпрыгнет и запляшет.
— Змея, — выдохнула из-под одеяла Вера Петровна, с ужасом и восхищением глядя на дверь. — Чистая змея, а не девка. Господи, спаси и сохрани.
Любава ничего не ответила. Она смотрела на грязный след на любимой книге, но мысли её были далеко. Она поняла сейчас главное: времени у них практически не осталось. До пятницы, до завтрашнего утра, считанные часы. Если завтра сюда действительно нагрянут полицейские с обыском и начнут допрашивать постояльцев, о спуске в подвал можно будет забыть навсегда. Сроки сжались до предела. У них есть только эта ночь. Одна единственная ночь.
После обеда Любава, сославшись на головную боль, вышла в коридор, чтобы предупредить остальных об изменении планов. Ситуация обострилась до предела, и ставки в их отчаянной игре взлетели до небес.
Бориса Сергеевича она нашла в холле на первом этаже, на его обычном месте, в углу у окна. Но то, что она увидела, заставило её сердце сжаться от нехорошего предчувствия. Он сидел, неестественно сгорбившись, прислонившись спиной к холодной стене, и был бледен, как та простыня, которой укрывают покойников. Вокруг губ залегла пугающая синева. Он тяжело, со свистом дышал, прижимая сухую ладонь к левой стороне груди. Рядом на полу валялась его неизменная потрёпанная папка с чертежами. Любава, забыв про боль в коленях и про то, что надо соблюдать осторожность, почти побежала к нему.
— Борис, боже мой, что с тобой? — она опустилась рядом с ним на корточки, пытаясь заглянуть в лицо.
Он с трудом разлепил веки и попытался изобразить подобие улыбки, но губы не слушались, получилась жалкая, кривая гримаса.
— Мотор... — прохрипел он едва слышно. — Карбюратор, видать, совсем барахлит. Старость, Любава, не радость.
— Врача вызывали? Медсестра приходила? — лихорадочно спросила она, оглядываясь по сторонам в поисках помощи.
— Приходила Нюра, — с горькой усмешкой ответил он. — Посмотрела, сказала: «Таблеток от вашей болезни в аптечке нет, терпите». Валидол сунула под язык, а от него, сама знаешь, толку как от козла молока.
Любава сжала его холодную, безжизненную руку в своих ладонях. Это был страшный удар. Её главный союзник, её мозг, её штурман и навигатор, без которого они в подземелье как слепые котята, выходил из строя в самую решающую минуту.
— Борис, послушай меня внимательно, — она заговорила быстро и тихо, наклонясь к самому его уху. — Сегодня приходила внучка Петра Ильича, та самая, стерва. Она завтра утром обещала полицию привести с обыском. Понимаешь? У нас нет завтра. Мы должны идти сегодня, сейчас, ночью. Ты сможешь?
Старик закрыл глаза, и на его бледном лбу выступила крупная, холодная испарина. Было видно, что каждое движение, каждый вздох даётся ему с колоссальным трудом.
— Сегодня? — переспросил он чуть слышно.
— Да. Иначе всё пропало. Иначе все наши сборы, все надежды — всё прахом пойдёт. Мы тут сгинем, как Пётр Ильич, так ничего и не попробовав.
Борис Сергеевич медленно, с огромным усилием, открыл глаза. В них, за мутной пеленой боли и слабости, вдруг мелькнул и разгорелся тот самый упрямый, несгибаемый свет, который Любава так ценила в нём.
— Я дойду, — выдохнул он, и в его голосе прорезалась стальная нотка. — Ты не сомневайся, Любава. Я эту карту наизусть выучил, каждую циферку, каждую чёрточку. «Тридцать влево, десять вправо» — я и с закрытыми глазами найду. Я дойду, даже если ползти по-пластунски придётся.
— Я тебе сейчас нитроглицерин достану, — зашептала она, уже поднимаясь с корточек. — У бабы Зои в тумбочке заначка есть, я точно знаю. Я выменяю на шоколад, у меня плитка припрятана с Нового года. Только держись, слышишь? Не смей умирать.
Она оставила его, прислонённого к холодной стене, и почти бегом направилась к лестнице, чувствуя, как внутри неё, в груди, нарастает ледяная, вязкая паника. Команда рассыпалась на глазах, как карточный домик от лёгкого ветерка. Один при смерти, другая — Таисия — запугана до икоты. А где, чёрт возьми, Роман?
Романа она обнаружила в самом неожиданном и, честно говоря, неподобающем месте — на служебной кухне, у чёрного входа, куда обычно грузчики с заднего двора привозили продукты. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и о чём-то вполголоса перетирал с молодым парнем в грязной спецовке, с наколкой на шее. Любава спряталась за выступ стены и стала наблюдать. Роман незаметно сунул парню в руку какую-то мелочь, видимо, последние свои копейки, а тот, быстро оглянувшись, ловко передал ему небольшой предмет, завёрнутый в промасленную, грязную тряпицу.
Как только грузчик, насвистывая, скрылся в глубине подсобки, Любава окликнула Романа:
— Роман.
Он вздрогнул, дёрнулся всем телом и быстро, по-воровски, сунул свёрток за пазуху своей старой телогрейки.
— Тьфу ты, мать, — выдохнул он, узнав её. — Ты что, крадёшься, как кошка? Напугала до усрачки. Нельзя же так, я старый человек, сердце слабое.
— Покажи, что там, — кивнула она на его грудь, игнорируя причитания.
Роман оглянулся по сторонам, убеждаясь, что за ними никто не наблюдает, потом быстро и осторожно распахнул ворот телогрейки. В полумраке тускло блеснул потёртый, заржавленный металл. Там лежал старый, видавший виды напильник с заострённым концом и небольшой баллончик, каких она раньше не видела.
— ВД-40 называется, — с гордостью пояснил Роман, заметив её недоумённый взгляд. — Смазка специальная, для замков, для петель, для всего, что закисло. У парня выпросил за последние гроши. Если тот замок в подвале, про который инженер говорил, совсем заржавел, без этой химии мы его до утра провозимся. А напильник я на камне заточил, как бритва теперь, любую фомку заменит.
Любава посмотрела на этого уголовника и бродягу с совершенно новым, непривычным уважением. Оказалось, что именно он, Роман, которого все здесь сторонились и боялись, оказался самым собранным, самым предусмотрительным и подготовленным из всей их компании. Он не ждал чуда и не надеялся на авось, он просто тихо и методично готовил инструменты.
— Жанна приходила, — быстро сообщила она ему. — Внучка Петра Ильича. Завтра, говорит, с полицией приедет, будет здесь всё переворачивать.
Роман мгновенно посерьёзнел. Его и без того суровое лицо словно окаменело, превратившись в грубое изваяние.
— Ясно, — коротко бросил он. — Значит, сегодня. Всё, вариантов нет. А инженер наш как, на ходу?
— Плохо, — честно призналась Любава. — Сердце прихватило, еле дышит.
Роман сплюнул сквозь зубы на грязный пол, но в его глазах мелькнула тревога.
— Дотащу, если что, на горбу, — жёстко пообещал он. — Он лёгкий, как воробей, одни кости да совесть. Не ссы, командир, не дрейфь. Мы не сдадимся, слышишь? Мы до конца пойдём.
Вечер опускался на пансионат «Тихая гавань» мучительно медленно, словно время специально решило растянуть им нервы. Каждая минута, каждая секунда этого бесконечного ожидания превращалась в изощрённую пытку. Любава, как и обещала, выменяла у бабы Зои заветный пузырёк с нитроглицерином, отдав за него последнюю плитку хорошего шоколада, которую берегла аж с новогоднего подарка от неизвестного доброжелателя. Зоя, конечно, долго куксилась, ворчала и торговалась, но в итоге обмен состоялся. Любава тайком, когда никто не видел, передала драгоценное лекарство Борису Сергеевичу. Через час ему стало заметно легче — пугающая синева вокруг губ побледнела, дыхание выровнялось, и он даже смог самостоятельно доплестись до своей палаты.
Таисия, как и опасалась Любава, была на грани самого настоящего нервного срыва. Она металась по палате, не находя себе места. Любава нашла её в бельевой комнате, где та, пытаясь успокоиться, с маниакальным усердием перебирала и перекладывала с места на место казённые простыни, размазывая по щекам слёзы.
— Я боюсь, Любава Семёновна, ой как боюсь, — зашептала она, заслышав шаги. — Вдруг нас поймают? Нюра сегодня с утра злая, как собака, она на меня два раза уже накричала ни за что.
Любава подошла к ней, взяла за плечи и с силой развернула лицом к себе, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Тася, посмотри на меня, — твёрдо, чеканя каждое слово, произнесла она. — Ответь мне честно: ты хочешь всю оставшуюся жизнь вот так бояться Нюру? Трястись перед каждой санитаркой и медсестрой, как осиновый лист? Или ты хочешь, чтобы у тебя был свой собственный угол, свой дом, где ты сама себе хозяйка и где никто, слышишь, никто не посмеет на тебя повысить голос?
Таисия шмыгнула носом, вытирая слёзы уголком застиранной простыни. В её глазах, сквозь пелену страха, забрезжил слабый лучик понимания.
— Дом? — переспросила она, словно пробуя это слово на вкус. — Свой собственный дом? А кота, рыжего, можно будет с собой забрать?
— И кота, и собаку, и попугая, если захочешь, — твёрдо пообещала Любава. — Но для этого, Таисия, нужно всего лишь один раз в жизни перестать быть жертвой. Всего один раз переступить через свой страх. Ты сможешь сегодня ночью достать ключи от решётки?
Таисия ещё раз шмыгнула носом, глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, и вытерла остатки слёз. В её глазах, совсем рядом со страхом, зажёгся тот самый огонёк, который Любава уже видела в душевой. Огонёк отчаянной, почти безнадёжной, но оттого ещё более жгучей надежды.
— Смогу, — выдохнула она, и голос её прозвучал почти твёрдо. — Нюра в десять вечера всегда идёт к охраннику на вахту чай пить и сплетничать, а ключи на посту оставляет в верхнем ящике стола. Я сто раз видела. Я достану.
Час «икс» неумолимо приближался.
Вечерний отбой прошёл как обычно, по заведённому годами распорядку. Дежурная медсестра, зевая, прошлась по этажам, погасила в коридорах верхний свет, оставив только тусклые ночники, и заперла двери этажей на большой амбарный замок, ключ от которого был только у неё. Второй комплект, как и говорила Таисия, хранился на посту охраны, в ящике стола. Вскоре огромное здание пансионата погрузилось в тяжёлый, тревожный сон, полный привычных звуков: чей-то надсадный, раздирающий храп, глухие стоны, старческое бормотание — знакомая до боли симфония человеческой боли и безысходности.
Продолжение :