Предыдущая часть:
Впереди, в торцевой стене, зиял тёмный квадратный проём старого угольного жёлоба. Сверху, сквозь неплотно прикрытую крышку, пробивался слабый, но такой родной свет уличного фонаря, разгоняющий черноту.
— Роман, подсаживай! — крикнула Любава, задыхаясь.
Роман, рыча от нечеловеческого напряжения, подставил спину и сцепленные руки.
— Лезьте все! — прохрипел он, когда Таисия, цепляясь за ободранные края, полезла наверх. — Я задержу их тут, чем смогу!
— Дурак! — зло крикнула Любава, подталкивая Бориса. — Или все уйдём, или никто! Ты слышишь? Никто не остаётся!
Начиналась та самая гонка за свободу, где приз был дороже всех изумрудов и сапфиров на свете.
Зима в тот год выдалась на удивление снежной и морозной — такая, о какой пишут только в старых, давно забытых детских книжках с картинками. Сугробы намело по пояс, провода опутало сахарным, сверкающим инеем, а небо по ночам, казалось, трещало от ледяной свежести, усыпанное миллиардами холодных звёзд.
Дом стоял на самом краю небольшого, тихого посёлка, почти упираясь задворками в густой, заснеженный лес. Это был не роскошный коттедж и уж точно не вилла, а просто крепкий, приземистый сруб из потемневшей от времени, но надёжной лиственницы. Из единственной трубы над крышей валил густой, пахнущий берёзовыми дровами дым, поднимаясь высоким прямым столбом в морозное безветренное небо. Окна светились тёплым, уютным янтарным светом, вырезая на искрящемся снегу аккуратные, ровные прямоугольники.
Внутри пахло счастьем и сдобным тестом — тем самым запахом, который в «Тихой гавани» был давно и прочно забыт. На кухне полновластно царила Таисия. За этот год она изменилась до неузнаваемости: исчезла вечная затравленная сутулость, испуганный взгляд побитой собаки сменился спокойной, уверенной статью настоящей хозяйки. Она ловко раскатывала тесто на большом деревянном столе, присыпанном мукой, и тихо мурлыкала себе под нос какой-то незамысловатый, но весёлый мотив. У её ног, обвив пушистым рыжим хвостом ножку тяжёлого дубового табурета, сидел огромный, невероятных размеров кот. Тот самый, о котором она когда-то боялась даже мечтать. Его, как в шутку, назвали Чубайсом, и сейчас он был таким же вальяжным, сытым и довольным жизнью, как и его ненаглядная хозяйка.
Дверь с застеклённой веранды громко распахнулась, впуская в дом клубы морозного, колючего пара и Романа. Мужчина вошёл, тяжело топая большими валенками, с огромной охапкой свежеколотых дров в руках. Лицо его раскраснелось от мороза, а седые, густые усы покрылись плотным слоем инея.
— Ну и метёт там, мать честная, сил нет! — гаркнул он с порога, с грохотом сваливая поленья в большую плетёную корзину у жарко натопленной печи. — Все дороги замело к чёртовой бабушке. Завтра, поди, и почтальон с газетами не проедет.
Следом за ним, едва не сшибая хозяина с ног, в прихожую втиснулась лохматая голова огромной дворняги.
— А ну, лапы! — прикрикнула Таисия, замахиваясь на неё кухонным полотенцем, но без всякой злости, скорее для порядка. — Буран, стоять, кому говорю! Роман, вытирай ему лапы: я же только что полы вымыла!
Роман, кряхтя и отдуваясь, наклонился к лохматому чудовищу.
— Слышь, пёс, — наставительно произнёс он. — Тут, брат, у нас строго. Хозяйка командует парадом. Терпи, казак, атаманом будешь.
Буран, подобранный ими год назад на трассе — тощий, грязный, с перебитой лапой, смотрящий на мир с безнадёжной тоской — теперь больше напоминал небольшого медведя. Он с наслаждением лизнул Романа прямо в нос и покорно подставил для вытирания свою мохнатую лапищу.
В просторной гостиной, у камина, где уютно потрескивали дрова, в глубоком старом кресле сидел Борис Сергеевич. На коленях у него была разобранная новогодняя гирлянда, а сам он вооружился паяльником и большой лупой. Руки его, как и прежде, слегка подрагивали, но теперь это была не дрожь вечного страха, а обычное волнение увлечённого мастера, который чинит нужную в доме вещь.
— Контакт, зараза, отходит в третьем звене, — проворчал он себе под нос, обращаясь скорее к Любаве, которая стояла у окна. — Китайцы, будь они неладны, одна халтура. Но ничего, я сейчас поставлю тут шунт, и будет у нас эта гирлянда гореть вечно, до второго пришествия.
Любава Семёновна стояла у высокого окна, поправляя тяжёлую, бархатную, тёмно-вишнёвую штору. Одета она была в простое, но очень ладное шерстяное платье того же глубокого вишнёвого цвета. На шее — нитка искусственного, но красивого жемчуга, купленная на местной ярмарке. Женщина задумчиво смотрела на лес, утопающий в синих вечерних сумерках, на нетронутый, девственно-чистый снег.
— Пусть горит, Боря, — отозвалась она мягко, не оборачиваясь. — Нам сегодня обязательно нужен свет. Рождественский сочельник сегодня, как-никак. Ровно год прошёл, представляете? Ровно год, как мы оттуда... как всё это случилось.
Любава прикрыла на мгновение глаза, и уютный, тёплый запах пирогов с капустой на секунду перебился другим, фантомным запахом — запахом угольной пыли, сырости и липкого, животного страха.
Они тогда выбрались самым настоящим чудом. Роман, собрав последние силы, вытолкал их по очереди в узкий, скользкий угольный жёлоб, как мешки с картошкой, а сам вылез последним, ободрав спину до крови об острые края ржавого металла. Они бежали по глубокому, рыхлому снегу через засыпанный хламом задний двор, моля Бога, чтобы ноги не подвели, пока за спиной выла сирена и слышались крики, а охранники с фонариками бежали к парадному входу, уверенные, что взломщики проникли снаружи. Таисия, уже выбравшись, вдруг рванула обратно к сарайчику, рискуя всем, и через минуту выскочила оттуда, прижимая к груди перепуганного, орущего благим матом рыжего кота.
Их спас тот самый ночной водитель старого разбитого автобуса, который вёз ночную смену рабочих на местный хлебозавод. Он увидел на пустынной, заметённой снегом трассе четверых обезумевших от страха и холода пожилых людей, грязных, чёрных от сажи, голосующих в пустоте, и просто открыл дверь.
— До города, батя? — коротко спросил он у Романа, глядя на них без удивления, словно каждый день возил таких пассажиров.
— До города, сынок, — только и смог выдохнуть Роман.
Потом были три дня в дешёвом, пропахшем табаком хостеле на окраине города, где они отмывались от липкой, вездесущей копоти и никак не могли отойти от пережитого ужаса. Любава нашла своего бывшего ученика, который когда-то сидел у неё на уроках, а теперь держал небольшую ювелирную мастерскую. Он, увидев камни, даже не задал ни одного лишнего вопроса. Молча налил ей полный стакан коньяка, молча пересчитал и назвал цену. Это была, конечно, лишь треть от их реальной, баснословной стоимости, но этих денег с лихвой хватило, чтобы купить этот дом в лесной глуши, оформить все документы на Бориса — у него одного из всей компании сохранился паспорт — и начать ту самую жизнь, которой у них, по всем раскладам, никогда не должно было быть.
— Люба! — звонкий голос Таисии вырвал её из глубины воспоминаний. — Накрывать на стол пора! Вон уже и первая звезда скоро взойдёт.
Вечер мягко опустился на их дом синим, густым покрывалом. В центре уютной гостиной стоял большой круглый стол, накрытый нарядной белой скатертью. На нём не было заморских деликатесов и изысканных яств. Они жили скромно, экономно, хорошо помня истинную цену деньгам и тому, как они достаются. Но простой деревянный стол буквально ломился от настоящей, домашней, пахнущей детством еды: румяные, золотистые пироги с капустой и яйцом, запечённая в духовке курица с хрустящей корочкой, всевозможные соленья, которые Таисия с любовью закатала ещё осенью, и, конечно, густая, сладкая кутья с маком, мёдом и грецкими орехами.
Они сели за стол — четверо изгоев, которых судьба и собственное отчаяние превратили в одну семью. Борис Сергеевич, как самый старший, разлил по маленьким рюмкам прозрачную домашнюю настойку на клюкве. Он поднял свою рюмку, и свет от наряженной ёлки, которую он всё-таки починил, заиграл в стекле разноцветными искрами.
— Давайте выпьем за Петра Ильича, — негромко, но твёрдо предложил Роман. — Пусть ему там, на небесах, будет светло и тепло. Если бы не его хитрый глаз-циклоп, гнили бы мы сейчас...
Он не договорил. Все и так прекрасно знали — где именно. Выпили молча, не чокаясь, как и положено в такие минуты.
— Кстати, — Борис Сергеевич потянулся к старому радиоприёмнику, стоящему на резном деревянном подоконнике. Это была допотопная «Ригонда», которую он собственноручно восстановил буквально из груды металлолома и теперь очень гордился этим. — Новости обещали. Хочу послушать, что там с погодой. Говорят, циклон мощный идёт, морозы под сорок.
Он покрутил ручку настройки. Сквозь привычный треск, шипение и завывания эфира пробился наконец бодрый, слегка механический голос диктора:
— ...в завершение нашего выпуска — важные новости региона. Громкий скандал разразился в сфере социальной защиты населения. Прокуратура завершила масштабную проверку деятельности сети частных пансионатов для пожилых людей, включая печально известный дом престарелых «Тихая гавань». В ходе следствия выявлены массовые хищения бюджетных средств, многочисленные факты жестокого обращения с беспомощными пациентами и циничные махинации с недвижимостью подопечных. Директор учреждения и главный бухгалтер взяты под стражу. Возбуждено пять уголовных дел по фактам мошенничества в особо крупном размере. Потерпевшими уже признаны более сорока человек. Следствие также устанавливает местонахождение нескольких пенсионеров, чья судьба до сих пор неизвестна...
Борис дрогнувшей рукой выключил звук. В комнате на несколько долгих секунд воцарилась полная тишина, нарушаемая только мерным тиканьем старых ходиков на стене да уютным потрескиванием догорающих в камине поленьев.
— Взяли, значит, — выдохнул Роман, и в его голосе послышалось такое торжество, что он с силой сжал кулак, аж костяшки побелели. — Взяли-таки гадов, дождались. Бог, он всё видит, всё, до последней копеечки.
Таисия мелко перекрестилась, украдкой смахивая набежавшую слезу кончиком фартука.
Любава Семёновна сидела неподвижно, чувствуя в душе странное, опустошающее спокойствие. Она так долго ждала этой новости, почти полгода. Она боялась, что их начнут искать, что их фотографии появятся в телевизоре в рубрике «Внимание, розыск». Но система, которая их перемолола и выплюнула, в конце концов начала пожирать саму себя. Она перевела взгляд на своих друзей. Борис, который наконец-то распрямил плечи и смотрит на мир ясным, живым взглядом. Роман, от которого теперь пахнет не затхлостью казённого белья, а морозной свежестью и крепкой мужской силой. Таисия, раскрасневшаяся, румяная, разрумянившаяся от печного жара и счастья.
Они победили вовсе не потому, что украли и спрятали эти проклятые камни. Они победили, потому что сумели сохранить в себе, не дали украсть главное — свой человеческий облик, душу и веру друг в друга.
— А про Арсения? — вдруг тихо спросила Таисия, с тревогой глядя на Любаву. — Про твоего племянника? Ничего не сказали?
Любава медленно покачала головой. Она взяла со стола горячий пирожок, разломила его надвое, глядя, как аппетитный пар поднимается над начинкой.
— Сеня, Тася, — это уже давно не моя забота. Это моё прошлое, понимаешь? А у прошлого нет никакой власти над настоящим, если мы сами ему эту власть не даём и не позволяем. Пусть живёт, если сможет, с тем, что натворил.
Она знала твёрдо: простить не сможет. Прощение — это удел святых, а она просто пожилая женщина, которой причинили слишком много боли. Но она смогла его отпустить. Гнев, копившийся годами, наконец выгорел дотла, оставив после себя лишь чистый, ровный пепел полного, безразличного равнодушия.
— А давайте петь, а? — неожиданно предложил Борис Сергеевич, и глаза его задорно блеснули.
Роман удивлённо вскинул бровь.
— Петь? — переспросил он с сомнением. — А что мы петь-то умеем? «Владимирский централ»? Так это, наверное, не по случаю.
— Фу, Роман, какой ещё централ? — сморщилась Таисия. — Рождество же сегодня, сочельник.
— А давайте «Ой, то не вечер», — предложила Любава, улыбнувшись. — Борис, запевай. У тебя баритон красивый, я слышала, как ты в душе напеваешь. Не стесняйся.
Борис Сергеевич смутился, даже покраснел слегка, но, откашлявшись, затянул негромко, но чисто, душевно, чуть дрожащим от волнения голосом. Роман, недолго думая, подхватил хрипловатым, густым басом, безнадёжно фальшивя, но с таким огромным, неподдельным чувством, что это было неважно. Таисия вступила тоненько, высоко, старательно выводя слова. Любава закрыла глаза и добавила свой голос в этот странный, нестройный, местами смешной, но такой живой и настоящий хор.
За окнами огромными хлопьями падал густой снег. Белая пелена укрывала лес, заметала дорогу, ложилась ровным слоем на крышу их нового, такого родного дома. В этом доме иногда по утрам было прохладно, пока не растопишь печь, здесь иногда текли краны и приходилось считать каждую копейку. Но здесь, и это было главное, была жизнь. Самая настоящая, наполненная смыслом и теплом.
После ужина, когда стол был убран, а посуда перемыта, Любава вышла на крыльцо. Буран тут же выскочил следом и ткнулся своим мокрым, холодным носом в её ладонь, требуя ласки. Небо за ночь очистилось от туч. Мириады холодных, ярких звёзд висели прямо над верхушками заснеженных елей, такие близкие и отчётливые, что, казалось, протяни руку — и обожжёшься. Любава глубоко вдохнула ледяной, чистый воздух.
Арсений когда-то обещал ей дом у самого синего моря. Он обманул, предал, растоптал её доверие. Но сейчас, глядя на это бескрайнее, взволнованное ночным ветром снежное поле, залитое призрачным лунным светом, Любава вдруг с удивительной ясностью поняла: он, сам того не желая, всё-таки сдержал своё слово. Это и было её море. Белое, бескрайнее, чистое и холодное, как сама свобода. Море, по которому она теперь была полноправным капитаном.
— С Рождеством, Любава, — тихо сказала она самой себе, и морозный воздух подхватил её слова. — Ты всё-таки выжила. Ты справилась.
Она постояла ещё минуту, глядя на звёзды, а потом решительно повернулась и вошла в тёплый, пахнущий пирогами и хвоей дом, плотно закрыв за собой тяжёлую дверь, чтобы ни за что не выпускать наружу своё новое, с таким трудом обретённое счастье.