Предыдущая часть:
Роман медленно, лениво скосил на неё один глаз. Взгляд был тяжёлым, оценивающим, цепким, как у бывалого человека, привыкшего сразу считывать опасность.
— Ты ведь не куришь, мать, — спокойно, без тени агрессии, констатировал он. — Зачем тебе лёгкие травить попусту? Иди-ка ты лучше в тепло, замёрзнешь тут с нами, грешными.
— А здесь, Роман, везде одинаково холодно, — негромко, но твёрдо ответила Любава. — И внутри, и снаружи. Разницы никакой.
— Вон как, — хмыкнул он, стряхивая пепел прямо в грязный, перемешанный с углём снег. — Философия, значит, пошла. Интеллигенция, понимаешь. Чего надо-то? Денег не дам, сразу говорю. Самому на курево едва хватает.
— Мне не нужны от тебя деньги, Роман, — прямо глядя ему в глаза, сказала Любава. — Мне нужны твои руки и твой, скажем так, богатый жизненный опыт.
Роман медленно, с лёгким скрипом, повернул к ней голову, и в его взгляде мелькнул неподдельный интерес.
— Опыт чего, интересно? — усмехнулся он одними уголками губ. — Как в лесу валить или как замки зубами открывать?
— Как открывать двери, которые наглухо закрыты, — без обиняков, в лоб ответила Любава. — И как, если потребуется, защитить своих. Ты ведь здесь, я знаю, не по своей воле, Роман. Тебя, говорят, сын собственный выгнал, как надоевшую собаку.
Жилы на скулах мужчины вздулись и заходили ходуном. Это была явно больная, запретная тема.
— Много ты знаешь, мать, — процедил он сквозь зубы.
— Достаточно, чтобы понимать, что ты здесь заживо гниёшь, что тебе тошно смотреть на этот забор с колючкой, — не отступала Любава. — Я предлагаю тебе дело рискованное. Можно сказать, побег.
Роман криво усмехнулся, обнажив редкие, прокуренные зубы.
— Побег, говоришь? А куда бежать-то, мать, на ночь глядя? У меня ноги больные, у тебя, небось, одышка. Далеко мы с тобой не уйдём.
— Не тот побег, — поправила его Любава. — Экспедиция. Здесь, в этом самом здании, есть одно место, куда нужно во что бы то ни стало попасть. Там всё заперто намертво. Нужен человек, который умеет обращаться с металлом и который, самое главное, не боится темноты и замкнутых пространств.
Роман молчал, затягиваясь сигаретой до самого фильтра, пока огонь не коснулся его сухих пальцев. Он даже не поморщился, словно не чувствовал боли.
— А что мне с того будет? — спросил он наконец глухо.
— Шанс, — просто ответила Любава. — Самый обычный человеческий шанс. Шанс доказать самому себе, да и своему сыну, что ты ещё живой, что ты ещё можешь сам что-то решать, а не просто ждать, когда тебя вынесут вперёд ногами.
Он молча дожёг окурок, бросил его в ржавую урну и смачно плюнул вслед.
— Во сколько? — буркнул он, не глядя на неё.
— Ровно в час ночи. В душевой на втором этаже.
— Приду, — коротко бросил он и, тяжело опираясь на палку, пошёл в сторону входа, бросив на прощание: — Хоть какая-то развлекуха, кроме этого дурацкого домино.
Ночь тяжёлым, душным одеялом опустилась на «Тихую гавань». Коридоры погрузились в зловещий полумрак, который лишь изредка разбавлялся тусклым, болезненным светом редких дежурных лампочек под потолком. Всё огромное здание наполнилось привычными ночными звуками: чьим-то надсадным храпом, глухими стонами, тоскливым скрипом старых пружин.
Ровно в час ночи душевая комната на втором этаже встретила заговорщиков холодом и сыростью. Старый кафель на стенах и полу был скользким от конденсата, а из плохо закрытого крана монотонно, с ужасающей регулярностью, падала тяжёлая капля: кап... кап... кап... — словно отсчитывала последние секунды перед их безумным предприятием.
Любава пришла первой. Она стояла у окна, наглухо закрашенного белой масляной краской, и изо всех сил пыталась унять противную, предательскую дрожь в руках. Вдруг они не придут? Вдруг все они сочтут её просто сумасшедшей, выжившей из ума старухой и решат не рисковать?
Дверь с едва слышным скрипом приоткрылась. В проёме возникла Таисия — бесшумная, как маленькая испуганная мышь. На ней был старый казённый халат, накинутый прямо поверх ночной сорочки.
— Нюра только что ушла курить на чёрную лестницу, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Я сама слышала, как дверь хлопнула. У нас есть где-то минут пятнадцать, может, двадцать, пока она чай пить сядет.
Следом, тяжело и осторожно ступая и опираясь на свою неизменную палку, вошёл Борис Сергеевич. Выглядел он на удивление собранно и даже причесал набок свои редкие седые волосы. Под мышкой он держал туго свёрнутый в трубку лист ватмана.
Последним, как и договаривались, появился Роман. Он просто молча вошёл, окинул взглядом собравшихся и прислонился спиной к двери, скрестив на груди свои мощные руки с наколками.
— Ну что, командир, — глухо, но без обычной насмешки произнёс он, глядя на Любаву. — Выкладывай давай, ради чего мы все тут режим нарушаем. В карцер, что ли, захотелось на старости лет?
Любава медленно обвела взглядом этих трёх совершенно разных, сломленных жизнью людей. Три обломка чужих судеб, три человека, которых общество списало со счетов и заживо похоронило в этом страшном месте. Но сейчас, в этом убогом, скользком, кафельном склепе, в их глазах горело что-то такое, чего она не видела здесь уже очень давно. Что-то живое, настоящее.
— Мы собрались здесь вовсе не для того, чтобы обсуждать режим и карцер, — начала Любава негромко, но её голос, благодаря неожиданно хорошей акустике пустой душевой, прозвучал на удивление твёрдо и уверенно. — Мы все здесь прекрасно знаем, что нас ждёт в самом ближайшем будущем. Сначала палата для лежачих, полная немощь, потом чёрный мешок и безымянная могила где-то на городском кладбище, за казённый счёт. Наши дети, внуки, племянники — все, кому мы отдали лучшие годы, нас предали и бросили здесь гнить. Нас всех уже списали.
Борис Сергеевич поправил очки. Таисия опустила голову. Роман молчал, глядя в пол.
— Но есть один человек, который не смирился, — твёрдо произнесла Любава, выдерживая паузу и обводя взглядом своих немногочисленных соратников. — Пётр Ильич, тот самый угрюмый старик, что умер три дня назад в двенадцатой палате. Он оставил после себя не пустоту, а самое настоящее наследство.
Она медленно, с достоинством фокусника, достала из кармана заветный пожелтевший листок и развернула его перед ними.
— Это карта, или, если хотите, путеводитель. Борис Сергеевич, будьте добры, объясните этим людям, что тут к чему, чтобы они понимали, на что мы идём.
Инженер откашлялся, бережно развернул свой собственный лист, на котором углём и карандашом был набросан подробный план подвальных помещений, восстановленный по памяти и логике старых построек. Он расправил бумагу на колене, словно перед ним была не убогая душевая, а университетская кафедра.
— Я самым тщательным образом изучил текст записки и сопоставил с тем, что помню о планировке этого здания, — начал он своим привычным лекторским тоном, слегка прищурившись поверх очков. — Итак, «глаз циклопа» — это, вне всякого сомнения, старый паровой котёл в заброшенной угольной котельной. Вход туда из основного коридора подвала давным-давно замурован кирпичом, но есть другой путь. Существует вентиляционная шахта и технический лаз, который использовался для подачи угля снаружи. Он выходит на задний двор, прямо за хозяйственным блоком, но изнутри этот лаз сообщается с приёмным бункером котельной. Вот здесь, — он ткнул пальцем в нарисованный квадратик. — Дверь туда, если мне не изменяет память, закрыта на обычный висячий замок, старый, амбарный, ещё советских времён.
— Амбарный, значит? — мгновенно оживился Роман, в его голосе явственно прорезался профессиональный, почти хищный интерес. — Это хорошо. А дужка там толстая, на глаз? Не приходилось видеть?
— Скорее всего, дужка приличная, — задумчиво ответил Борис Сергеевич. — Но я полагаю, что дело не в замке. Петли на такой двери, учитывая сырость и то, что её не открывали годами, наверняка основательно проржавели. Это может быть нашей главной проблемой.
— С петлями мы как-нибудь разберёмся, не в первый раз, — усмехнулся Роман, потирая руку, словно уже чувствуя в ней подходящий инструмент. — Ты мне лучше вот что скажи, командир, — обратился он к Любаве. — А искать-то мы что пойдём? Золото партии, или, может, бриллианты королевские?
— Пётр Ильич, насколько мне известно, перед тем как сюда лечь, распродал всё своё имущество, — спокойно пояснила Любава. — Квартиру, дачу, машину. Деньги, разумеется, могли лежать на счетах, но внучка его, та самая, что недавно тут всё перевернула вверх дном, явно уверена, что где-то есть наличные или что-то поценнее. Она рыскала везде, но ничего не нашла. А в записке сказано: «Истина в пепле». Это может означать только одно — он что-то спрятал в самом котле, в зольнике, куда сгребают золу. То, что не боится огня и не сгорает.
— Камни, значит, — коротко резюмировал Роман. — Драгоценные. Или золотой песок. Это я понимаю.
— Или просто металл, но ценность не в материале, а в том, что это нам позволит, — голос Любавы на мгновение дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Это позволит нам, если повезёт, купить себе право на нормальную жизнь. Не здесь, не в этой казённой богадельне. Понимаете? Не доживать свой век в очереди за таблетками, а жить. По-настоящему.
В душевой повисла тяжёлая, но какая-то новая, полная надежды тишина, которую нарушала только надоедливая капля: кап... кап... кап... Каждый из них вдруг отчётливо, до рези в глазах, представил себе это слово — жизнь. Свою собственную кухню, где пахнет не хлоркой и щами, а свежесваренным кофе или пирогами. Свой ключ в кармане, тяжёлый и родной. Возможность просто выйти на улицу, когда захочется, а не когда дежурная сестра соизволит открыть дверь.
— Это очень опасно, — раздался вдруг тихий, испуганный голос Таисии. Она сжалась, словно пыталась стать ещё меньше. — Если нас поймают, если узнают... директор, он же страшный человек, у него связи, он может в психушку отправить, в лечебницу для буйных, я такие истории слышала.
— А мы, Тася, и так уже в психушке, — резко, даже жёстко оборвал её Борис Сергеевич. — Только без официального диагноза, без права переписки. Мы тут медленно, но верно сходим с ума от этой проклятой безысходности. Лично я — согласен. Я лучше рискну и, может быть, сложну где-нибудь в подвале, пытаясь что-то изменить, чем буду лежать тут и ждать, когда мне сменят памперс и вынесут вперёд ногами под бодрые разговоры о погоде.
— Я тоже в деле, — Роман решительно отлепился от двери и сделал шаг вперёд. — Тряхнём стариной, как в молодости. Давненько я замки не щупал, не по специальности, но руки, они всё помнят, до самой смерти не забудут.
Все трое уставились на Таисию. Она была самым слабым, самым уязвимым звеном в их отчаянной цепи. Женщина заметалась взглядом, словно ища пути к отступлению, но потом глубоко вздохнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на решимость.
— Я... — она судорожно сглотнула и вытерла вспотевшие ладони о халат. — Я знаю, где лежат запасные ключи от железной решётки в самом конце коридора, которая ведёт на чёрную лестницу. У Петровича на поясе есть связка, но есть и дубликат, в сестринской комнате, в нижнем ящике стола, где аптечка хранится. Я видела. Я могу... я попробую его достать.
Любава облегчённо выдохнула, даже не заметив, что всё это время, оказывается, не дышала.
— Значит, решено, — подвела она черту. — Мы идём до конца.
— Когда выступаем? — деловито осведомился Борис Сергеевич, поправляя очки.
— Нам нужно как следует подготовиться, — ответила Любава, входя в роль командира. — Ты, Борис, должен досконально рассчитать маршрут, учесть все повороты, возможные провалы в полу, состояние перекрытий. Там наверняка темно, как в могиле. Роман, нам позарез нужен инструмент. Хотя бы какой-нибудь ломик, монтировка, или, на худой конец, крепкая отвёртка, чтобы справиться с замком и петлями.
— Найду, не сомневайся, — уверенно кивнул Роман. — Я на кухне приметил один старый нож для разделки мяса, здоровый, из хорошей стали. Можно будет переточить его на камне, получится отличная фомка. Никто и не хватится.
— Таисия, — повернулась Любава к съёжившейся женщине. — Твоя задача — следить за графиками дежурств. Нам нужна ночь, когда на вахте сидит самый безалаберный охранник, и когда не ожидается никаких внеплановых проверок из главного корпуса.
Таисия наморщила лоб, шевеля губами, словно производила в уме сложные расчёты.
— Послезавтра, — выпалила она вдруг уверенно. — Четверг. В четверг вечером по телевизору финал чемпионата по футболу, какой-то важный матч. Петрович с утра уже будет на взводе, а к ночи его из-за телевизора калачом не выманишь. А Нюра, санитарка, в четверг всегда после полуночи спит как убитая — у неё по четвергам подработка дневная, в город ездит, устаёт сильно.
— Четверг, — повторила Любава, и в её голосе зазвенела сталь. — Значит, ровно в час ночи, в четверг, мы начинаем операцию.
В этот самый момент за тонкой стенкой душевой послышались тяжёлые, шаркающие шаги. Это возвращалась с перекура Нюра.
— Расходимся, — мгновенно скомандовал Роман шёпотом. — По одному, не толпой. Я выйду последним, скажу, если что, курить ходил, не спалось.
Таисия юркнула за дверь так быстро и бесшумно, что, казалось, просто растворилась в воздухе. Борис Сергеевич, припадая на больную ногу, но стараясь ступать как можно тише, последовал за ней. Роман на прощание подмигнул Любаве и усмехнулся.
— А ты, мать, смотрю, с характером. Есть в тебе стержень, неожиданно. Признаться, не ожидал от интеллигенции такой прыти.
Любава осталась одна. Она медленно подошла к старому, мутному зеркалу над раковиной, покрытому несмываемыми пятнами ржавчины. Из тусклой глубины на неё смотрела незнакомая женщина с аккуратно уложенными седыми волосами и глубокими морщинами у губ. Но в глазах этой женщины, в самой их глубине, больше не было привычной пустоты и обречённости. Там разгорался холодный, злой и одновременно какой-то весёлый, азартный огонь.
— Истина в пепле, Сеня, — чуть слышно прошептала она своему отражению. — Играем, мальчик.
Она поправила воротничок кофты и, стараясь ступать твёрдо, вышла в коридор, чувствуя, как где-то глубоко внутри, сквозь многометровый слой отчаяния и боли, пробивается на свет тонкий, но удивительно живучий росток надежды.
Четверг в «Тихой гавани» начался с обманчивой, тревожной тишины. За окнами моросил мелкий, нудный, осенний дождь, методично размывая грязные сугробы во дворе, превращая их в серую, омерзительную кашу, удивительно похожую на ту, что подали утром на завтрак. Весь день обещал быть таким же безнадёжно серым и беспросветным, как и сотни предыдущих дней, прожитых здесь впустую. Но для четверых заговорщиков воздух, казалось, был наэлектризован до предела, словно перед самой сильной, разрушительной грозой.
Любава Семёновна проснулась ни свет ни заря с неприятным, тянущим ощущением тяжести где-то в груди. Она сидела на краю кровати и медленно, аккуратно расчёсывала волосы. В маленькое зеркальце, которое она прислонила к оконной раме, отражалось лицо, которое она сама с трудом узнавала. Но в глубине глаз, в самой их глубине, там, где ещё совсем недавно плескалась мутная, безнадёжная тоска, теперь застыла ледяная, спокойная решимость человека, который уже ступил на канат и не собирается оглядываться назад.
Вдруг в длинном, пустом коридоре послышался отчётливый, резкий цокот каблуков. Звук был здесь настолько чужеродным, что Любава невольно насторожилась. В пансионате обычно только шаркали, волочили ноги, шлёпали резиновыми тапками, стучали тяжёлыми палками, но никто и никогда не чеканил шаг так уверенно, по-хозяйски громко. Цокот неумолимо приближался, звуча, как тиканье часового механизма заложенной бомбы.
Дверь двенадцатой палаты распахнулась настежь, даже не скрипнув, а громко ударившись о стену. На пороге стояла молодая женщина, которой на вид можно было дать лет тридцать, от силы тридцать пять. Дорогое, явно брендовое бежевое пальто было распахнуто настежь, несмотря на пронизывающий холод в коридоре, под ним угадывалась строгая, деловая одежда. Высокие кожаные сапоги блестели от уличной влаги. Но главным было лицо — красивое, холёное, с правильными чертами, но искажённое такой откровенной, незамутнённой гримасой брезгливости и высокомерия, что становилось страшно. В руках она, как оружие, сжимала новенький смартфон в навороченном чехле. Это и была внучка Петра Ильича — Жанна.
За её спиной, как нашкодившая школьница, маячила сама Валентина Петровна, всемогущий администратор, которая сейчас имела жалкий, виноватый и заискивающий вид.
— Жанна Борисовна, голубушка, ну я же вам сто раз объясняла по телефону, палата уже давно заселена новой постоялицей, а вещи вашего дедушки утилизированы строго по санитарным нормам, как положено по инструкции, — залепетала она, пытаясь заглянуть той в глаза.
— Мне плевать на ваши дурацкие нормы и инструкции, — отрезала Жанна резким, визгливым, пробирающим до костей голосом. — Я не вчера родилась. Я точно знаю, что мой дед не был сумасшедшим идиотом. У него водились деньги, и немалые. Куда они делись? Вы их, случайно, с вашим директором не поделили?
Она шагнула внутрь палаты, и в то же мгновение резкий, приторный запах её дорогих, тяжёлых духов вытеснил привычный, въевшийся в стены запах старости, лекарств и казённой еды. Вера Петровна на соседней койке, испугавшись, натянула одеяло до самого носа и зажмурилась. Баба Зоя, недолго думая, начала мелко и истово креститься, шепча что-то себе под нос.
Одна Любава Семёновна не шелохнулась. Она продолжала методично расчёсывать волосы, глядя на вошедшую женщину исключительно через мутное отражение в своём маленьком зеркальце, старательно делая вид, что происходящее её совершенно не касается.
Жанна обвела презрительным взглядом убогую, нищую обстановку палаты и остановилась на Любаве.
— Это вы, что ли, заняли койку моего деда? — в её голосе не было вопроса, только голое, неприкрытое обвинение.
Любава не торопясь, с достоинством, положила расчёску на тумбочку и только после этого медленно повернула голову.
— Здравствуйте, — произнесла она ровным, спокойным голосом, глядя на девушку снизу вверх. — Меня зовут Любава Семёновна Петрова. А вас, простите, стучаться перед тем, как войти, не учили в детстве?
Продолжение :