Предыдущая часть:
Женщина замерла, замерев в неудобной позе. Она сразу поняла: это была не случайная поломка ветхого днища, это был примитивный, но явно кем-то продуманный тайник, сделанный наспех, кустарно, но с определённой целью. Видимо, прежний хозяин тумбочки, Пётр Ильич, аккуратно подпилил или расшатал деревянные планки, на которых держалось дно, и сделал его подвижным, чтобы прятать что-то ценное от посторонних глаз.
Любава настороженно оглянулась через плечо. Баба Зоя, утомлённая ночными событиями, уже вовсю посапывала, уткнувшись носом в стену и поджав под себя ноги. Вера Петровна тоже затихла под своим старым драповым пальто, и только редкое, сиплое дыхание выдавало, что она жива. Любава действовала инстинктивно, повинуясь не разуму, а какому-то острому, животному чутью, рождённому опытом предательства. Она осторожно подцепила фанеру ногтем и потянула на себя, стараясь не шуметь. В узком, тёмном пространстве между фальшивым, поддельным дном и настоящим днищем тумбочки что-то явственно белело.
Это оказались не деньги. И уж точно не то золото или драгоценности, которые с таким остервенением искала накануне шумная внучка. Это был просто сложенный в несколько раз тетрадный листок, вырванный из самой обычной школьной тетради в привычную клеточку. Бумага сильно пожелтела от времени, края её обтрёпались и засалились, словно этот листок много раз доставали из тайника, перечитывали и снова прятали обратно, боясь потерять.
Дрожащими, непослушными пальцами Любава извлекла находку, затем быстро, стараясь не скрипеть, вернула фанеру на место, придавила её сверху куском линолеума и тщательно разгладила рукой, пряча все следы своего нечаянного вмешательства. Листок она поспешно сунула в глубокий карман своей шерстяной кофты и сразу почувствовала, как тонкая, шуршащая бумага будто жжёт кожу сквозь ткань, наполняя всё тело тревожным, неведомым доселе волнением.
— Ты чего там застыла, как статуя? — вдруг сонно, недовольно пробормотала Вера Петровна, приподнимая голову и щурясь в её сторону.
Любава вздрогнула всем телом, но через секунду, собрав волю в кулак, взяла себя в руки и постаралась, чтобы голос прозвучал как можно спокойнее и естественнее.
— Да спину, проклятую, схватило, — соврала она на удивление ровно и даже с какой-то бытовой интонацией. — Всё из-за этой дурацкой позы, пока ползала тут. Никак разогнуться не могу.
Она осторожно присела на край своей кровати, спиной к соседкам, чтобы отгородиться от возможного любопытства, нашарила в кармане очки и, для маскировки раскрыв на коленях томик Ахматовой, развернула наконец свою находку. Почерк на пожелтевшем листке был мелкий, убористый, с сильным, почти неестественным наклоном влево — такой почерк обычно бывает у людей скрытных, очень педантичных и привыкших экономить каждое слово и каждую эмоцию, словно они пишут не письмо, а секретную шифровку. Текст был на русском, но смысл его, как только она пробежала по нему глазами, сразу ускользнул, рассыпался, как дым.
«ВС. Дело закрыто окончательно. Глаз циклопа ровно 4:15. Спускаться на самое дно. Отсчитать 30 влево, потом 10 вправо. Держаться огненного пути. Истина всегда в пепле».
Любава нахмурилась так сильно, что между бровей залегла глубокая складка. Перечитала записку ещё раз, потом третий, вдумываясь в каждое слово. Это больше всего походило либо на связный бред сумасшедшего, потерявшего связь с реальностью, либо на хорошо продуманный шифр, предназначенный для посвящённых.
— ВС, — одними губами, почти беззвучно прошептала она, пробуя слова на вкус. — Чьи-то инициалы, скорее всего. «Дело закрыто окончательно» — это звучало как подведение неких важных итогов, как финальная точка в каком-то деле. Но дальше начиналась сплошная, непроницаемая загадка. «Глаз циклопа ровно 4:15». Это могло означать время — четыре пятнадцать, или, может быть, координаты, или название какого-то места в этом здании. Циклоп, если вспомнить мифологию, — это одноглазый великан, громадное существо. Что здесь, в этом убогом, нищем пансионате, может быть связано с одноглазым? «Спускаться на самое дно» — тут всё ясно, речь о подвале, о самом низе. «Отсчитать 30 влево, потом 10 вправо» — это уже чистая навигация, какие-то шаги, повороты, ориентиры. «Держаться огненного пути» и «истина всегда в пепле» звучало совсем уж зловеще и загадочно.
Любава по образованию и по роду занятий была филологом, преподавателем русской литературы. Для неё слова никогда не были просто набором букв. Они имели свой особый вкус, вес, глубину и даже цвет. Она слишком хорошо знала, что люди, особенно такие замкнутые и нелюдимые, как Пётр Ильич, никогда не пишут подобной откровенной бессмыслицы просто так, ради развлечения, а уж тем более не прячут её с такой тщательностью в двойное дно своей тумбочки. Этот злой и нелюдимый старик, которого здесь все боялись и сторонились, вовсе не был сумасшедшим. Он был умён, и, что важнее, он что-то знал и хотел сохранить это знание.
— Истина всегда в пепле, — мысленно повторила она, вертя в уме эту странную фразу. — Пепел, огонь, огненный путь… ну конечно! Котельная!
В пансионате, она точно знала, была старая, давно заброшенная угольная котельная. Любава не раз видела из окна высокую, мрачную кирпичную трубу, из которой ещё зимой иногда валил густой чёрный дым. Сейчас всё здание отапливалось современным газом, но старая котельная, со всеми её лабиринтами и закутками, должна была сохраниться где-то в подвале, куда вход посторонним строго воспрещался. Внучка, та шумная, наглая девица, искала деньги и драгоценности, перерывая вещи в палате, обшаривая матрас и подушку. Ей даже в голову не могло прийти искать что-то ценное там, где сыро, темно, грязно и, наверное, страшно — в заброшенном подземелье.
Взгляд Любавы невольно упал на свои руки, которые всё ещё заметно дрожали. Но впервые за последние полгода, за всё это бесконечное время унижений и отчаяния, это была не противная дрожь от слабости, не тряска от страха перед неизвестным будущим. Это был самый настоящий, почти забытый тремор азарта, тот самый холодок, который она чувствовала когда-то, разгадывая сложные литературные загадки со своими любимыми учениками. Внутри её, на той выжженной дотла пустыне, где недавно ещё царило одно лишь глухое отчаяние от предательства племянника, вдруг проклюнулся слабый, но живой росток самого настоящего, жгучего интереса. Это была интеллектуальная задача. Сложный, запутанный ребус, бросивший вызов её усталому, угасающему разуму. Пётр Ильич, оказывается, не сдался. Он, как заправский партизан, подготовил свой собственный побег из этой тюрьмы, но, видно, не успел, умер раньше. И оставил после себя карту сокровищ, которая оказалась никому не нужна, кроме неё, случайной свидетельницы.
— Что ж, Пётр Ильич, — прошептала Любава, пряча листок обратно в карман и чувствуя, как в груди разгорается странное, волнующее чувство. — Значит, теперь это мой путь.
Но она прекрасно понимала, что одной ей с этой головоломкой не справиться. Она, быть может, и сумеет разгадать литературные метафоры, расшифровать эти «циклопов» и «огненные пути». Но что означают эти сухие, технические цифры — «30 влево, 10 вправо»? Ей отчаянно нужен был кто-то с совершенно иным складом ума, кто-то, кто привык мыслить не образами и стихами, а схемами, чертежами и точными расчётами. Инженер.
И вдруг Любава отчётливо вспомнила высокую, сутулую фигуру пожилого мужчины, которого часто видела в холле первого этажа. Он всегда сидел в самом дальнем, тёмном углу, подальше от вечно орущего телевизора, с каким-то потрёпанным блокнотом и коротеньким огрызком карандаша в узловатых пальцах, и рисовал на бумаге бесконечные, замысловатые линии, похожие на чертежи или сложные инженерные схемы. Он никогда не смотрел телевизор, ни с кем не общался, держался особняком и, кажется, даже в столовую ходил в самое неудачное время, лишь бы ни с кем не пересекаться. Борис Сергеевич — кажется, так его называли, хотя кто-то из санитарок на днях презрительно бросил ему вслед: «Инженер тоже мне, мосты, видите ли, строил, а сам теперь без палки до туалета дойти не может».
В найденной записке стояли инициалы «ВС». Борис Сергеевич — Б.С. Не совсем то. Но могло ли это оказаться простым совпадением? Или Пётр Ильич, этот угрюмый и скрытный старик, всё-таки готовил свой побег не в одиночку? Может быть, он хотел привлечь к своему плану инженера, человека с нужными знаниями, или просто оставил послание для того, кто сможет его понять?
Утром Любава Семёновна проснулась с таким неожиданным и пугающим её саму приливом энергии, какого не испытывала уже много месяцев. Найденная тайна, спрятанная во внутреннем кармане кофты прямо у самого сердца, грела её не хуже горчичника, не давая мыслям снова скатиться в привычное, тягучее отупение, в котором она существовала последние полгода.
Она отчётливо понимала: одной ей с этим делом не справиться. Ей нужна была команда. Женщина была почти на сто процентов уверена, что эта странная записка — не просто бред старого человека, а самый настоящий ключ к деньгам или чему-то очень ценному, что припрятал Пётр Ильич. И единственный реальный шанс хоть что-то изменить в своём жалком, унизительном существовании — это найти эти деньги раньше, чем кто-то другой случайно наткнётся на тайник.
Первой и самой важной целью, конечно же, был инженер. Любава без труда нашла его там же, где и всегда, — в самом конце длинного, полупустого коридора первого этажа, у грязного окна, выходящего во двор. Борис Сергеевич сидел на неудобном казённом стуле, положив на колени свою неизменную потрёпанную папку. Он, как обычно, рисовал, низко склонив седую голову. Любава бесшумно подошла ближе и заглянула через плечо. Мужчина почувствовал её присутствие, вздрогнул всем телом и рефлекторно, почти испуганно прикрыл рисунок сухой ладонью.
— Ох, простите меня ради бога, — мягко и виновато произнесла Любава, отступая на полшага. — Я совсем не хотела вас напугать, честное слово. Так неловко вышло.
Борис Сергеевич медленно поднял на неё глаза. В них была та же самая глухая, безысходная тоска, что и у всех обитателей этого заведения, но только глубже, тяжелее. Это была особая тоска интеллекта, ясного ума, который оказался насильно заперт в немощном, умирающем теле.
— Здесь, мадам, пугают обычно не люди, — негромко, но с какой-то горькой усмешкой ответил он. — Здесь пугает вот эта проклятая тишина и ожидание. Вы что-то конкретное хотели или просто мимо проходили?
— Я хотела спросить, — Любава чуть помедлила, подбирая слова. — Вы ведь Борис Сергеевич, если не ошибаюсь? Инженер-мостовик с большим опытом?
Он криво усмехнулся, но ладонь с рисунка убрал, давая ей возможность рассмотреть. На пожелтевшем листе бумаги была изображена сложнейшая схема какого-то моста — безупречные, чёткие линии, скрупулёзные расчёты нагрузок, все узлы напряжения. Идеальный мост, который вёл в никуда и которому никогда не суждено было построиться.
— Был когда-то, в прошлой, давно забытой жизни, — с горечью произнёс он. — А теперь я, мадам, просто инвентарный номер тридцать четыре, объект ухода и надзора. И единственный мост, который я теперь в состоянии построить, — это из спичек на тумбочке.
Любава быстро и настороженно оглянулась по сторонам. Коридор был пуст, только в самом его дальнем конце какая-то санитарка, согнувшись, возила грязной, мокрой тряпкой по линолеуму, не обращая ни на кого внимания.
— Борис Сергеевич, — понизила она голос до едва слышного шёпота, — мне очень нужна ваша помощь. Причём помощь именно профессиональная. Не как от номера тридцать четыре, а как от инженера, понимаете?
Он посмотрел на неё с усталым, слегка насмешливым интересом, но в глубине его глаз что-то едва заметно шевельнулось.
— Если вы, мадам, хотите, чтобы я починил вам сломанные очки или радиоприёмник, то боюсь, я вас разочарую. У меня нет никаких инструментов. У меня даже карандаш, как видите, совсем тупой, — он кивнул на свой огрызок.
— Нет, совсем не то, — Любава отрицательно покачала головой. — Мне нужно, чтобы вы взглянули на один странный чертёж. Вернее, даже не на чертёж, а на некую последовательность, алгоритм, записанный словами.
Она осторожно достала из кармана аккуратно сложенный листок, но отдавать в руки не стала, а лишь развернула его так, чтобы Борис Сергеевич мог хорошо видеть текст.
— Вот, послушайте, — тихо прочитала она. — «Спускаться на самое дно. Отсчитать тридцать влево, потом десять вправо. Глаз циклопа четыре пятнадцать». Вам, как человеку техническому, это сочетание слов и цифр хоть о чём-нибудь говорит?
Борис Сергеевич прищурился, его взгляд, секунду назад мутный и отсутствующий, вдруг резко сфокусировался на листке. Он даже подался вперёд всем корпусом, втягивая носом воздух, словно старая, опытная гончая, которая вдруг взяла самый настоящий, горячий след.
— «Глаз циклопа», — медленно, с расстановкой пробормотал он себе под нос, пробуя слова на вкус. — Четыре пятнадцать. Четыре-пятнадцать… Господи, ну конечно же! Это же не время! Это маркировка, однозначно маркировка! Старых промышленных котлов серии «С» с односторонней топкой. У них смотровое окно было только одно, круглое, по центру. Рабочие в шутку называли их циклопами, точно!
Он резво поднял глаза на Любаву, и в них, в этих усталых глазах, вдруг зажёгся живой, почти забытый огонёк профессионального азарта.
— А откуда, позвольте узнать, у вас это? — с подозрением спросил он. — Почерк, знаете ли, очень знакомый. Это же почерк того угрюмого старика, из двенадцатой палаты, который на той неделе преставился. Мы с ним иногда в коридоре сталкивались, партию в шахматы даже как-то сыграли.
— Это сейчас не так важно, — мягко, но твёрдо ушла от прямого ответа Любава. — Главное, вы знаете, где в этом здании могут находиться такие котлы с маркировкой «4:15»?
— Ну, разумеется, в подвале, — уверенно ответил Борис Сергеевич. — В старой, давно заброшенной угольной котельной. Только она ещё лет десять назад была наглухо заварена, когда всё здание перевели на автономное газовое отопление. Туда сейчас хода нет совершенно.
— Ход есть всегда, — твёрдо, даже как-то жёстко сказала Любава. — Для тех, кто умеет думать и искать. И вы мне поможете его найти, Борис Сергеевич. Сегодня, прямо ночью. Ровно в час встречаемся в душевой на втором этаже.
Борис Сергеевич открыл рот, чтобы что-то возразить, наверное, сослаться на больные ноги, на полную абсурдность этой опасной затеи, но Любава уже решительно развернулась и быстро пошла прочь по коридору, оставив его сидеть на стуле с раскрытой папкой на коленях, наедине с рисунком моста, который в это самое мгновение вдруг приобрёл для него какой-то новый, совершенно неожиданный смысл.
Вторым человеком, который был ей необходим, стала Таисия. Найти её оказалось сложнее, хотя Таисия всегда была на виду, но обладала при этом удивительным, почти мистическим даром быть совершенно незаметной, буквально сливаться со стенами, с убогой казённой мебелью, с серым, выцветшим цветом больничных халатов. Бывшая санитарка с большим стажем, она по какой-то неискоренимой инерции продолжала заботиться о других даже здесь, в статусе такой же постоялицы: то поднесёт кому-то вовремя воды, то поправит сползшую подушку лежачей больной, за что получала в ответ лишь пренебрежительные, неблагодарные кивки.
Любава перехватила её в очереди на раздаче в столовой. Таисия стояла, прижимая к груди, как величайшую драгоценность, кусок серого хлеба, который не доела за обедом, и с испуганным, виноватым выражением лица слушала, как старшая медсестра на чём свет стоит распекает ни в чём не повинного повара.
— Таисия Петровна, — едва слышно шепнула Любава, осторожно беря её под локоть и отводя в сторонку от очереди.
Женщина вздрогнула так сильно, словно ожидала не слова, а удара.
— Я ничего не брала, ничего! — залепетала она испуганно, комкая в пальцах хлеб. — Это мой хлеб, законный, мне по талону положено.
— Тише, тише, ради бога, успокойтесь, — мягко, но настойчиво зашептала Любава, заглядывая ей в глаза. — Я же ничего такого не говорю. Я, наоборот, видела, как вы еду прячете, и знаю, что вы кормите того рыжего кота за гаражами. Не бойтесь вы так.
Глаза Таисии округлились и наполнились ужасом, смешанным с недоверием. Кот, которого она подкармливала втайне ото всех, был её самой страшной тайной и одновременно самой большой, искренней любовью в этом негостеприимном месте.
— Таисия, вы же раньше здесь работали, вы все графики и обходы знаете лучше всех, — продолжила Любава, не выпуская её локтя. — Скажите, кто сегодня ночью дежурит на главной вахте?
Таисия заметалась взглядом, теребя пальцами застиранный край своей кофты, но в глазах её уже появился какой-то проблеск понимания.
— Петрович… — выдавила она наконец едва слышно. — Петрович сегодня. Он… он пьёт постоянно. После полуночи его будильником не разбудишь, всегда в каптёрке спит мёртвым сном. А вот Нюра, санитарка, обходы делает строго каждые два часа. В ночную смену она всегда уходит курить на чёрную лестницу — это надолго, минут на двадцать, не меньше. А потом ещё чай пьёт в ординаторской, с медсестрой.
— Великолепно, — довольно кивнула Любава. — Значит, у нас с вами есть окно примерно с часу до половины второго. Приходите сегодня ночью, ровно в час, в душевую на втором этаже. Это очень важно.
— Зачем? — выдохнула Таисия, глядя на неё снизу вверх с выражением одновременно ужаса и какой-то отчаянной, почти детской надежды. Ей впервые за последние несколько лет кто-то назначил встречу, кто-то позвал за собой, посчитал нужной.
— А затем, дорогая моя, что нам с вами, — твёрдо и значительно произнесла Любава, — давно пора перестать быть просто тенями, которых никто не замечает.
Самым сложным и, пожалуй, опасным звеном в её плане был Роман. Любава нашла его на привычном месте — на заднем дворе, в тесной, продуваемой всеми ледяными ветрами курилке, устроенной в закутке за мусорными баками. Роман курил свою неизменную дешёвую сигарету без фильтра, задумчиво выпуская дым в низкое, серое, осеннее небо. На нём была старая, видавшая виды телогрейка, которую он неизвестно где здесь раздобыл, и потрёпанная шапка, надвинутая на самые глаза. Это был ещё крепкий, жилистый старик с лицом, словно грубо высеченным из камня неумелым, но сильным скульптором. Его большие руки, сплошь покрытые бледными, выцветшими тюремными наколками, спокойно и уверенно лежали на коленях.
Любава поёжилась от резкого ветра, но всё же подошла ближе, стараясь держаться уверенно.
— Огоньку не найдётся? — спросила она, понимая всю глупость этой фразы — она отродясь не курила, но нужно было хоть с чего-то начать этот непростой разговор.
Продолжение: