Предыдущая часть:
Шли годы. Огромная квартира в центре города становилась для стареющей Любавы слишком обременительной. Четыре высоких комнаты, бесконечный коридор, старая сантехника — всё это требовало постоянных сил и внимания. Драгоценный паркет рассыхался и скрипел, краны в ванной текли, а счета за коммунальные услуги неумолимо росли, съедая практически всю её пенсию и скудные гонорары от редких переводов. Сеня, превратившийся в солидного мужчину, стал заезжать к ней всё чаще, и каждый его визит был как глоток свежего воздуха в её затхлом одиночестве. Он привозил дорогие деликатесы, пил чай из фамильного фарфорового сервиза, доставшегося Любаве от матери, и тяжело, озабоченно вздыхал, глядя, как она забирается на шаткую стремянку, чтобы собственноручно поменять перегоревшую лампочку в высокой люстре.
— Тётя Люба, ну посмотри ты на себя, куда это годится? — говорил он, морщась и отмахиваясь от пыли, которая поднималась от старых гардин и танцевала в лучах солнца. — Ты здесь живёшь совсем одна, как призрак в этом огромном замке. Район стал слишком шумный, загазованный, воздух тяжёлый. А тебе нужен свежий воздух, тебе нужен покой и забота. Ты заслужила отдых.
Идея о покупке дома у моря возникла не сразу и не спонтанно. Арсений вводил её в жизнь Любавы мягко, дозированно, как опытный врач вводит сильнодействующее, но опасное лекарство. Сначала он просто показал однажды красочный рекламный буклет, оставленный на журнальном столике. Белоснежный коттедж с колоннами, увитый диким виноградом, лазурная полоса бескрайнего моря на горизонте и счастливые, улыбающиеся пожилые люди, возлежащие в удобных шезлонгах. Его голос, когда он говорил об этом, обволакивал, убаюкивал, как тёплое молоко с мёдом на ночь, усыпляя всякую бдительность.
— Представь только, Люба: раннее утро, ты выходишь на свою собственную террасу с чашкой свежесваренного кофе. В воздухе пахнет морем и розами, которые цветут прямо под окнами. Никаких холодных, промозглых зим, никаких крутых лестниц, никаких вечно недовольных соседей с перфораторами за стеной. Я нашёл потрясающее место. Элитный закрытый посёлок где-то под Анапой. Круглосуточная охрана, собственный медицинский центр, ухоженная территория.
— Ну а как же квартира? — робко возражала Любава, оглядывая родные стены, сплошь увешанные старыми фотографиями в деревянных рамках. — Здесь ведь вся моя жизнь прошла, вся память об Игоре, о твоей маме, о наших родителях. Каждая вещь здесь родная.
Сеня подсаживался к ней поближе, брал её сухие, узловатые руки в свои мягкие, тёплые ладони и смотрел прямо в глаза честным, открытым, сыновним взглядом.
— Память, тётя Люба, — говорил он проникновенно, — она не в стенах и не в вещах. Память вот здесь, — он осторожно касался рукой её груди, там, где билось сердце. — А стены, мебель, все эти вещи — это всего лишь предметы. Ты же умная женщина, понимаешь: стены и мебель — это всего лишь предметы. Ты стареешь, и мне с каждым годом всё страшнее за тебя. А вдруг тебе станет плохо ночью, а я буду на другом конце города и не смогу быстро приехать? А там, в посёлке, я куплю тебе этот дом, а сам буду останавливаться в отдельном гостевом домике, когда буду приезжать. Мы будем видеться гораздо чаще, чем сейчас. Я хочу, чтобы ты наконец-то пожила как королева, по-человечески. Ты это заслужила, поверь мне.
Любава колебалась, металась, но страх перед одинокой, беспомощной старостью в этой огромной, промозглой квартире, которую всё труднее было содержать в порядке, оказывался сильнее сентиментальной привязанности к родным стенам. И потом, это же был Сеня. Её родной, любимый Сеня, мальчик, который в детстве рисовал для неё трогательные открытки к Восьмому марта и дарил букетики полевых цветов. Ну не мог он посоветовать плохого, не мог желать ей зла.
Тот самый решающий разговор, перевернувший всю её жизнь, состоялся в начале промозглой, дождливой осени. У Любавы от сырости сильно разболелись суставы, в квартире было зябко и неуютно, несмотря на включённые обогреватели. Сеня приехал вечером, не один, а с объёмистой папкой документов в руках.
— Есть покупатель, тётя Люба, — с порога заявил он возбуждённо, но сдерживая эмоции. — Солидные люди, дают очень хорошую цену. Как раз хватит и на дом твоей мечты, о котором мы говорили, и ещё приличная сумма останется, на безбедную жизнь до конца дней. Но решать, Люба, надо прямо сейчас. Рынок недвижимости сейчас падает, другого такого шанса может просто не представиться.
Арсений разложил на чистом кухонном столе объёмистые бумаги, испещрённые печатями и мелким, совершенно нечитаемым шрифтом. Там были какие-то договоры купли-продажи, акты приёма-передачи, ещё какие-то бланки с синими уголками — от всего этого у Любавы сразу зарябило в глазах и закружилась голова.
— Я здесь лично всё проверил, тёть Люб, можешь даже не сомневаться, — мягко, но с лёгким нетерпением в голосе произнёс Сеня, протягивая ей через стол авторучку. — Мои юристы, надёжные люди, каждый листик с лупой просмотрели. Всё чисто, как стёклышко. Квартиру мы продаём, деньги сразу уходят на счёт застройщика, чтобы не зависнуть. А пока там, в этом твоём новом доме, будут делать чистовую отделку и мебель завозить… ну, поживёшь ты месяц, ну от силы два, в одном приличном пансионате. Санаторного типа, со всеми удобствами. Подлечишься, отдохнёшь от быта, от этой вечной готовки и уборки. Тебе же полезно будет.
— В каком ещё пансионате? — Любава замерла, и ручка, которую она уже почти взяла, повисла в воздухе. — Сеня, я как-то не думала… Я думала, сразу перееду, или может, пока у тебя поживу?
Он рассмеялся — легко, беззаботно, даже как-то снисходительно, будто она сказала забавную глупость.
— Ну не на вокзале же тебе сидеть с чемоданами, пока мебель завозят, правда? — он покачал головой, всем видом показывая, как абсурдна сама эта мысль. — Это же элитный пансионат, я специально подбирал. Называется «Тихая гавань». Ты вслушайся, какое название чудное, поэтичное прямо. Гавань. Значит, место, где можно укрыться от всех житейских бурь.
Она пристально посмотрела на него. В его лице, в этих ясных глазах, не читалось ни тени лжи, ни капли притворства — только искренняя, чуть усталая забота делового человека, который тратит своё драгоценное время на капризы пожилой родственницы. Любаве вдруг стало неловко и стыдно за свою секундную подозрительность.
— Господи, до чего же я стала мнительная, наверное, возраст сказывается, — с горечью подумала она. — Он ведь единственный, кто у меня остался, родная кровь. Сын моей любимой сестры, который мне как сын.
Она взяла ручку, тонкое перо дрогнуло в пальцах, но коснулось бумаги твёрдо. Подпись вышла размашистая, с нажимом, старая, ещё советская закалка: «Л.С. Петрова». В тот самый миг, когда чернила впитались в бумагу, она, сама того не ведая, подписывала не договор купли-продажи недвижимости, а смертный приговор всей своей прошлой жизни. Она добровольно, своими руками, отдавала себя в руки человека, которого считала своим главным творением и гордостью.
Когда чужие грузчики, которых нанял Арсений, выносили из квартиры последние вещи, он стоял в прихожей, деловитый, подгоняющий, всё время поглядывающий на часы.
— Фотографии эти старые не бери, тёть Люб, — махнул он рукой в сторону большого резного шкафа. — Я их потом все отцифрую, на диск запишу, будет как новенькое. А книги? — он окинул взглядом стеллажи с корешками. — Ну куда тебе столько пылища собирать? Я тебе куплю электронную читалку, тоненькую, лёгонькую, туда тысячи книг поместятся.
Она уезжала из дома, где прошла вся её жизнь, с одним-единственным чемоданом в руках. Уже садясь в машину, обернулась и долго смотрела на окна своей квартиры — в них отражалось пустое, холодное небо. Сеня усадил её на заднее сиденье, захлопнул дверцу, а сам сел за руль своего большого чёрного джипа.
— В новую жизнь, тётя Люба! — весело, даже как-то празднично крикнул он, обернувшись к ней. Любава через силу, но улыбнулась ему в ответ.
Она тогда ещё не знала, что её новая жизнь будет пахнуть не морем и розами, а кислой капустой и хлоркой. Она не знала, что шум прибоя ей заменит грохот прорванной канализации, которая регулярно затапливала подвал. И уж конечно, она не могла предположить, что тот самый мальчик, которого она когда-то учила плакать над страданиями Гавроша и красотой слога Виктора Гюго, вырастет в человека, способного так спокойно и расчётливо продать её будущее, её последние годы за какие-то квадратные метры.
Её главная ошибка была даже не в том, что она поддалась на уговоры и продала квартиру. Её роковая ошибка была в том, что она напрочь забыла главный урок всей мировой литературы, который сама же десятки лет преподавала своим ученикам: самые страшные, самые подлые предательства совершают вовсе не враги, которых ждёшь, а те, кого ты впустил в самое сердце, кого согрел и воспитал, кого считаешь ближе всех.
В холодной, промозглой палате Любава Семёновна медленно открыла глаза. Яркое, болезненное воспоминание померкло, растворилось в серых сумерках. От него осталась только одна эмоция — глухая, тяжёлая, вымораживающая всё внутри злость. Та самая любовь к племяннику, которая грела её столько лет, умерла сегодня окончательно и бесповоротно. Но смерти, как назло, было мало. Судьба решила добить её той же ночью.
В «Тихой гавани» любая беда никогда не приходила на цыпочках, не кралась тихо, как полагается приличной напасти. Она всегда врывалась с грохотом, лязгом или, как случилось в эту ночь, с яростным, злым шипением.
Любаву Семёновну подбросило на жёсткой кровати от глухого, мощного удара, очень похожего на взрыв где-то совсем рядом. Следом за этим раздался истошный, захлёбывающийся визг бабы Зои, которая, кажется, спала чутко. В ту же секунду под потолком вспыхнул верхний свет, безжалостно резанув по сонным, слипающимся глазам ядовитой желтизной. Реальность, ворвавшаяся в глубокий сон, оказалась мокрой, обжигающе горячей и отвратительно пахнущей ржавым железом и застоявшейся водой.
Старая чугунная батарея, которая, наверное, десятилетиями копила в себе глухую обиду на равнодушные коммунальные службы, наконец не выдержала. Она попросту лопнула по шву, выстрелив в палату мощную, тугую струю крутого кипятка, мгновенно наполнившую воздух густыми клубами пара.
— Тонем! Люди добрые, тонем! — голосила баба Зоя, путаясь в мокром одеяле и безуспешно пытаясь сползти с кровати на пол, который уже стремительно превращался в грязное, горячее озеро.
Комнату заволокло туманом. Любава закашлялась, воздух стал тяжёлым и влажным, как в раскалённой, плохо протопленной бане. С потолка уже закапал холодный конденсат, смешиваясь с кипятком на полу. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник ночной дежурный — заспанный мужик в мятой майке-алкоголичке, с глазами, выпученными от ужаса.
— Перекрывай стояк, идиот, крути в подвале! — заорала откуда-то из глубины коридора ночная медсестра, чей пронзительный голос перекрывал даже шум льющейся воды и панические крики просыпающихся старух.
Следующий час превратился в сплошной, не прекращающийся ни на минуту хаос срочной эвакуации. Перепуганных женщин, трясущихся, мокрых, в одной мокрой насквозь одежде, выводили в длинный коридор. Многие прижимали к груди узелки с самым ценным, что успели схватить. Любава стояла, прислонившись спиной к холодной стене, судорожно стискивая ручку своего чемодана. На ногах у неё были разные тапочки, подол фланелевого халата насквозь промок и противно лип к ногам, но холода она совершенно не ощущала. Внутри, там, где раньше жила душа, теперь зияла выжженная, мёртвая пустыня. После того уничтожающего разговора с Валентиной Петровной ей стало на всё глубоко наплевать. Пусть хоть смоет этот проклятый, ненавистный дом с лица земли, вместе со всей его казённой мебелью и бесчисленными грехами.
— Петрова, ты чего застыла, как соляной столб? — рявкнула на неё запыхавшаяся, злая сестра-хозяйка, гремя огромной связкой ключей. — Вещи свои в охапку и бегом за мной! В четвёртую палату вы больше не вернётесь, там теперь, считай, болото развелось. Трубу эту гнилую будут варить минимум неделю, если не дольше.
— А куда ж нас теперь, милая? — жалобно, тоненьким голоском пискнула баба Зоя, прижимая к мокрой груди иконку Николая Угодника и полиэтиленовый пакет с размокшими от воды сухарями.
— В двенадцатую вас, в самый конец коридора, к пожарной лестнице, — отрезала хозяйка.
По толпе насмерть перепуганных старушек пронёсся тревожный, испуганный шёпот. Двенадцатая палата в этом крыле пользовалась у постояльцев дурной, можно сказать, зловещей славой. Она находилась на отшибе, у самой пожарной лестницы. Там вечно гуляли злые, пронизывающие сквозняки, а единственное окно выходило не во двор, а на глухую, мрачную кирпичную стену хозяйственного блока, наглухо закрывая небо.
— Так там же, почитай, Пётр Ильич лежал, покойник-то, — подала голос Вера Петровна, сухонькая соседка Любавы, похожая на сморщенное печёное яблочко. — Помер он на той неделе, давеча утром!
— Вот именно, что помер, — отрезала сестра-хозяйка, даже не обернувшись и продолжая греметь ключами. — А место казённое, оно пустовать не должно, не барские хоромы. Палата пустая стоит, дезинфекцию там… почти сделали, так что заселяйтесь. И скажите ещё раз спасибо, что не в коридоре на раскладушках ночевать оставили.
Комната палаты номер двенадцать оказалась узкой и непропорционально длинной, похожей на тесный, неудобный пенал. В ней впритык стояли три железные кровати с продавленными сетками. Две из них были наспех и кое-как застелены несвежим казённым бельём, а третья, та, что стояла у самого окна, зияла голым, застиранным до дыр полосатым матрасом.
— Располагайтесь, красавицы, с комфортом! — бросила через плечо сестра-хозяйка и, даже не заходя внутрь, с силой захлопнула дверь, словно отрезала их от всего остального мира.
В палате на несколько мгновений повисла тяжёлая, давящая тишина, которую нарушал только противный, заунывный свист ветра, проникавшего в щели старой оконной рамы. Женщины растерянно озирались по сторонам.
— Чур, я у двери буду! — суетливо, почти истерично заявила баба Зоя и, схватив свои мокрые вещи, кинула их на ближайшую койку. Она панически, до обморока боялась покойников и ни за что на свете не согласилась бы спать на кровати, где совсем недавно умер чужой человек.
— А мне, в общем-то, всё равно, — равнодушно пожала плечами Вера Петровна и тяжело, с кряхтением опустилась на среднюю кровать. — Лишь бы вот прямо в ухо не дуло из этой щели.
Любаве ничего другого не оставалось, кроме как пройти к окну, к самой неудобной кровати Петра Ильича. Это было самое неуютное, самое гиблое место во всей палате. От окна, несмотря на заткнутые старыми, пожелтевшими газетами щели, ощутимо тянуло ледяным холодом. Рядом с кроватью стояла кособокая тумбочка из дешёвого, расслоившегося ДСП. Любава молча поставила на пол свой чемодан и тяжело, с протяжным скрипом пружин, села на самый край жёсткого матраса.
— Говорят, он, этот Пётр Ильич, человек был тяжёлый, непростой, — вдруг зашептала Вера Петровна, с облегчением развязывая мокрый платок и устраиваясь поудобнее. — Молчун, говорят, был, ни с кем из соседей не знался, не общался. В столовую всегда последним ходил, ел быстро, как зверёк, словно боялся, что отнимут, и сразу к себе, в нору. Тут и жил один, как сыч в дупле. К нему ведь никого и не подселяли всё время. Говорили, характер такой поганый, что никто бы не ужился… ну или платил он, наверное, директору, пока деньги были.
— А внучка? — машинально спросила Любава. Ей на самом деле было глубоко всё равно, но нужно было хоть чем-то заполнить эту гнетущую тишину, заглушить противный шум ветра за окном.
— Была, как же, внучка, — оживилась Вера Петровна, и в её голосе явственно проступили нотки злорадства. — Вчерась, говорят, приезжала, так на весь этаж орала, матом крыла, директора нашего за грудки трясла. «Где, — кричит, — дедовы вещи? Где деньги, которые у него были?» А какие там вещи, скажите на милость? Трусы да майка казённые. Санитарки потом рассказывали, она всю тумбочку вверх дном перевернула, даже матрас переворачивала, обыскивала всё, видно, искала что-то, заначку какую-то дедову. Уехала злющая, как чертовка, так ни с чем и уехала.
Любава перевела взгляд на тумбочку покойного. Наследство, которое оставил после себя Пётр Ильич, выглядело более чем удручающе. На старой, облупившейся столешнице темнели липкие, въевшиеся круги от бесчисленных кружек, а внутри, когда она приоткрыла дверцу, виднелись только крошки, пыль и какой-то сор. Мысль о том, что ей придётся спать рядом с этой чужой, неубранной грязью, оказалась настолько невыносимой, что внутри всё перевернулось. Женщина глубоко вздохнула, пытаясь справиться с подступающей тошнотой. После сегодняшнего дня она твёрдо усвоила: в этом мире каждый сам за себя. Делиться с кем-то — значит, снова стать уязвимой. Но здесь и сейчас она была в состоянии сделать хоть что-то — навести чистоту в своём новом, крошечном и враждебном углу. Это стало её единственным, отчаянным способом борьбы с надвигающимся хаосом, последним островком контроля над собственной жизнью.
Любава Семёновна решительно поднялась, нашла взглядом старую, заскорузлую фланелевую тряпку, которая сиротливо висела на батарее, намочила её водой из мутного графина и, не обращая внимания на холод, принялась яростно, с каким-то ожесточением оттирать липкую поверхность тумбочки.
— И охота тебе, Семёновна, перед сном-то мытарствовать? — сонно протянула Вера Петровна, уже укрываясь поверх одеяла старым драповым пальто. — Всё равно эти тараканы, чтоб им пусто было, всё загадят за ночь.
Любава ничего не ответила, только плотнее сжала губы и продолжила своё занятие. Она решительно открыла дверцу тумбочки, и в нос ударил затхлый, пыльный запах, смешанный с чем-то кислым. Внутри, если не считать большого засохшего пятна какого-то бурого вещества, отдалённо напоминающего яблочное повидло, было пусто. Женщина с каким-то ожесточением, словно это была её личная битва, принялась тереть липкое пятно на нижней полке. Грязь въелась намертво и поддавалась с большим трудом, мокрая тряпка противно цеплялась за шершавое, некрашеное дно. В какой-то момент, нажав посильнее, Любава вдруг почувствовала, что дно ведёт себя как-то странно, неестественно. Оно не было монолитным и цельным, как положено. Обычно в таких казённых тумбочках дно делают из тонкой, дешёвой фанеры, которую просто прибивают маленькими гвоздиками по периметру. Но здесь всё оказалось иначе: поверх фанеры был постелен кусок старого, потрескавшегося линолеума, вырезанный точно по размеру ящика, словно специальная подстилка.
Край этого линолеума слегка задрался под её настойчивыми пальцами. Любава, не отдавая себе отчёта, машинально потянула за уголок, чтобы вытряхнуть скопившиеся под ним крошки и сор. Линолеум отошёл с заметным усилием — видимо, то самое варенье или повидло затекло и под него, сработав со временем как надёжный, сильный клей. Под линолеумом оказалась та самая фанера. Любава с силой нажала на неё, чтобы получше протереть самый угол, и в этот момент фанера неожиданно громко щёлкнула и приподнялась с одного края, словно крышка шкатулки.
Продолжение :