***
***
А Варвара вернулась домой. В избе было тихо, только сверчок за печкой настойчиво вёл свою однообразную песню, да потрескивала лучина, воткнутая в светец. Маша сидела на лавке, поджав под себя ноги, и перебирала пучки сушёной травы, разложенные перед ней на холстине. Пальцы её двигались быстро, уверенно, не по-детски ловко отделяли стебельки от стебельков, складывали их в отдельные кучки. Увидев мать, она подняла голову, и лицо её осветилось тихой, тёплой улыбкой.
— Мама, — сказала Маша, откладывая травы в сторону, — бабушка Марфа передала тебе вот это. — Она кивнула на небольшой пучок, перевязанный льняной ниткой, с аккуратными сухими листочками и мелкими жёлтыми цветочками. — Говорит, на отвар их заваривать надо, по щепотке на кружку кипятку. Они организм крепче делают. Тебе надо, — Маша запнулась на мгновение, но договорила твёрдо, глядя прямо в глаза матери, — чтобы ребёночек здоровый был.
Варвара замерла посреди избы, так и не сняв платка. Рука, потянувшаяся было к ухвату, остановилась на полпути. Она смотрела на дочь и не могла вымолвить ни слова. В голове было пусто и звонко, только сердце вдруг забилось часто-часто, будто подсказывало то, что разум ещё не успел осознать.
— Какой ребёночек? — спросила она наконец, и голос её прозвучал хрипло, будто не свой.
Маша улыбнулась ещё шире. В глазах её, серых с зеленоватыми крапинками, заплясали тёплые искорки.
— Который у вас с папой Глебом будет, — ответила она просто, как о чём-то давно известном и само собой разумеющемся. — Бабушка Марфа сказала, она всегда всё знает.
Варвара медленно опустилась на лавку, рядом с Машей. Платок сам собой сполз с головы на плечи, но она не заметила. Смотрела перед собой невидящим взглядом, а рука сама собой легла на живот, туда, где под сердцем, оказывается, уже теплилась новая жизнь. Как же так? Она и не знала, не чувствовала ничего особенного, ну, немного тошнило по утрам последнюю седмицу, ну, тянуло на солёное, ну, уставала быстрее обычного. Мало ли? Лето, работа с утра до ночи, всякое бывает. А бабка Марфа знала. Откуда? Как?
— Мама, — Машин голос вернул её к действительности. — Ты не бойся, бабушка говорит, всё хорошо будет, мальчик будет крепкий, здоровый. Она травы дала, чтоб ты пила, тогда и родится легко, и дитя сильное будет.
Варвара перевела взгляд на дочь. Маша смотрела на неё с такой серьёзностью, с такой заботой, что у Варвары защипало в носу. Маленькая ещё, а уже — мамина помощница, уже бережёт, уже знает то, чего мать сама о себе не ведает.
— Машенька, — сказала она тихо, — а ты уверена? Может, обозналась бабушка Марфа?
Маша покачала головой, и в этом движении было столько уверенности, что спорить не хотелось.
— Нет, мама, бабушка Марфа никогда не ошибается. Она сказала, я запомнила. И травы велела передать. — Маша подвинула пучок поближе к матери. — Ты заваривай, пей, а я помогать тебе побольше буду.
Варвара взяла пучок в руки, поднесла к лицу: травы пахли лесом, солнцем, чем-то горьковатым и одновременно сладким, неуловимым. Так пахло всё, что приходило от бабки Марфы: древностью, тайной, силой, которую словами не опишешь, но чувствуешь каждой клеточкой тела.
— Спасибо, доченька, — сказала она и прижала Машу к себе. — Спасибо тебе.
Месяц пролетел незаметно. Лето вступало в свои права, дни становились долгими, жаркими, напоенными запахами цветущих трав и нагретой земли. И всё подтвердилось: Варвара носила под сердцем дитя. Когда она сказала об этом Глебу вечером, когда они остались вдвоём, тот долго молчал, глядя на неё широко распахнутыми глазами, а потом вдруг подхватил её на руки, огромными своими ручищами, осторожно, будто драгоценность, и закружил по избе. Маша, наблюдавшая за этим с полатей, захихикала в ладошку, но Глеб и её подхватил, прижал к себе вместе с Варварой.
— Дочка ты моя, — прогудел он, и голос его дрогнул. — И ты, и тот, кто ещё будет. Все мои. Семья.
С того дня Маша взяла на себя заботу о маминых отварах. Каждое утро, едва открыв глаза, она бежала к печи, ставила воду, заваривала травы, строго по щепотке, как велела бабушка Марфа. Варвара пила, и чувствовала, как тепло разливается по телу, как прибывают силы, как ровнее и спокойнее становится на душе.
А лето шло своим чередом. Лес кормил и поил, дарил грибы, ягоды, целебные коренья. Маша с ребятишками - с Сенькой, с соседскими мальчишками и девчонками - пропадала в лесу с утра до вечера. Ватага носилась по опушкам, аукалась, собирала дары, а вечером, усталая, но счастливая, возвращалась домой.
И каждый раз Маша приносила полный короб: не лукошко, не туесок, а большой берестяной короб, который смастерил для неё Пашка ещё в прошлом году, расписал узорами, чтобы любо-дорого смотреть. В нём лежали, переложенные листьями папоротника, тугие боровики, красноголовые подосиновики, россыпи лисичек, похожих на осенние листья. А в отдельном берестяном кузовке, пристроенном сверху, ягоды: крупная, с ноготь, черника, сизая ежевика, сладкая, тающая во рту малина, что краснела на солнечных полянах. Всё это Маша раскладывала на столе, и Варвара только ахала:
- Да как ты столько-то находишь, Машенька? Другие вон походя пройдут, не увидят, а у тебя глаза особые, что ли?
Маша пожимала плечами и улыбалась загадочно:
- Бабушка Марфа учит: лес дает тому, кто его видит. Если ты с добром, с уважением, он тебе и откроется, и покажет, и даст. А если с пустой душой, с жадностью, так и будешь бродить, пока не выйдешь ни с чем.
Сенька, который обычно бегал с ней заодно, согласно кивал:
- Это правда, мам. Я вот в одном месте пройду, ничего не вижу, а Маша остановится, раздвинет траву - там целая поляна: и грибы, и ягоды. Прямо как по заказу.
Варвара слушала эти разговоры, и на сердце у неё становилось то тепло, то тревожно. С одной стороны хорошо, что дочь умеет такое, что лес ей друг. Многие ли этим похвастаются? С другой, опять эта бабка Марфа, опять её наука, опять что-то непонятное, древнее, от чего у Варвары, крещёной, но в душе помнящей старых богов, щемило сердце.
Однажды вечером, уложив детей, она поделилась с Глебом:
— Боюсь я, Глеб. Всё к бабке Марфе ходит, всё учится. А чему? Травам — это хорошо, это полезно. А дальше? Научит она её чему не такому? Кого из неё вырастит? Ведунью? Знахарку? А люди что скажут? И церковь...
Глеб слушал молча, поглаживая её по плечу своей тяжёлой, тёплой ладонью. Когда она замолчала, сказал негромко, но веско:
— А ты посмотри на неё, Варвара, посмотри, как она светится, когда из лесу приходит, как тебе помогает, как за тобой ходит, как отвары заваривает. Разве злой человек так сможет? Разве тот, кто худому учится, будет таким? Я вот что думаю: бабка Марфа не про зло, она про другое, про то, что было до нас и будет после. И если Маша от неё добру учится, пусть. А люди... — он усмехнулся. — Люди всегда найдут, что сказать. На то они и люди.
Варвара вздохнула, прижалась к нему.
— А церковь?
— А что церковь? Мы в неё ходим, молимся, свечи ставим. Детей крестили. А то, что в душе у каждого своё есть, так это никому не видно, одному Богу. А Бог, он, поди, не глупее нас, разберётся.
Варвара промолчала, но на душе стало легче.
А Маша продолжала ходить в лес. Теперь она не только травы приносила от бабки Марфы, но и заготавливать их начала сама. Бабка Марфа показывала: вот эту рвать на утренней зорьке, пока роса не обсохла, тогда в ней наибольшая сила, она от хвори любой помогает. Эту — в полдень, в самый солнцепёк, чтобы жаром солнечным напиталась, она от озноба, от холода в костях. А есть и такие, что собирать надо ночью, в полнолуние, чтобы луна силу свою передала, тогда они лечат душу, от страхов, от тоски, от бессонницы. А днём собирать: силы в них совсем нет, так, дух один.
— Ты запоминай, Мария, — говорила бабка Марфа, и голос её, сухой, как шелест прошлогодних листьев, врезался в память намертво. — Каждое растение свой час знает. Как человек — когда спит, когда бодрствует, когда силу копит, когда отдаёт. Так и травы. Не уважишь их час, пользы не будет. А уважишь, они тебе всё отдадут, что у них есть.
Маша слушала и запоминала. А когда приходила пора, вставала затемно, пока братья ещё спали, и бежала в лес — встречать утреннюю зорьку. Роса холодила босые ноги, туман стелился по низинам, пахло мокрой травой и прелыми листьями, и в этой утренней тишине Маша чувствовала себя частью чего-то огромного, древнего, настоящего.
Иногда она оставалась у бабки Марфы ночевать. Варвара отпускала, хоть и с тяжёлым сердцем. Но Маша возвращалась всегда спокойная, умиротворённая, с новыми знаниями и новыми травами в коробе.
— Мама, — говорила она, разбирая принесённое, — это от головной боли. Это от живота, это если простудишься, вот эта - чтобы сон крепкий был, а это, — она протягивала пучок сухой, невзрачной на вид травы, — бабушка Марфа для тебя передала. Говорит, пить понемногу, тогда ребёночек спокойным будет, и родится легко.
Варвара брала травы, благодарила и думала:
- Кто же ты, доченька? Простая девочка или что-то большее? И кто я, чтобы решать, какой ей быть?
— Мама, — спросила однажды Маша, перебирая очередной пучок, — а ты не сердишься, что я к бабушке Марфе хожу?
Варвара вздохнула, подошла, села рядом.
— Не сержусь, доченька, беспокоюсь только. Люди разное говорят. И батюшка в церкви про таких, как она, нехорошо говорит.
— А ты сама, мама? — Маша подняла на неё свои удивительные глаза, в которых сейчас, в сумерках, зелень казалась особенно глубокой. — Ты сама что думаешь?
Варвара помолчала. Потом погладила дочь по голове.
— Я думаю, доченька, что сердце у тебя доброе. И если ты от бабки Марфы добру учишься, если ты людям помогаешь, если в тебе зла нет, значит, и наука её правильная. А что люди говорят... — она махнула рукой. — Люди много чего говорят. Ты слушай своё сердце. Оно не обманет.
Маша улыбнулась и прижалась к матери. Рядом, за околицей, дышал летний лес. Где-то в его глубине, в своей землянке, спала бабка Марфа: древняя, мудрая, вечная. А здесь, на крыльце, сидели мать и дочь, и тёплый летний ветер гладил их по лицам, обещая скорое утро, новый день и новую жизнь, которая уже зрела под сердцем Варвары.