***
***
Ведь видела эта Дуська, как избивает ее муж девочку, совсем не кормит. Может, и сама провоцировала, да и участвовала, что уж скрывать. Знала: Прохор за каждую съеденную краюшку хлеба Машку бил, а то и вовсе без еды оставлял, если Дуська нашепчет, что та, мол, ленится, не так пол подмела, не так за малым приглядела. И сейчас стоит эта женщина, вся из себя, в цветастом платке, и про смерть ребёнка так просто говорит, будто о с к о т и н е какой: «добить надо было».
Ярость стала накатывать на Варвару, подбираться к горлу тяжёлым, горячим комом, застилать глаза мутной багровой пеленой. Руки сами собой сжались в кулаки, а в висках застучало так гулко, будто там, в голове, кто-то молотом по наковальне бил.
Но Дуська не унималась. Видать, почуяла за спиной чужих баб, что у колодца собрались, и решила показать себя, голос подать, чтобы видели все: не какая-то она забитая, а смелая, слова за правду не побоится.
— Да вообще, — заверещала она, брызгая слюной, — надо было Прошке её добить, пока мелкой шавкой была, чтоб не мучилась, да и нам чтоб не позориться. Мало ли таких м р ё т, никто и не считает. Эка невидаль девка.
И тут же — хрясь!
Звук получился глухой, увесистый, будто мешком с песком по стене ударили. Дуська охнула, глаза её округлились, и она, нелепо взмахнув руками, осела на землю. Платок сбился набок, открыв жидкие, сальные волосы. Сидела она, ошалело крутя головой и хлопая ртом, как рыба, выброшенная на берег.
— А-а-а... — выдохнула она наконец, соображая, что случилось. — Ты меня... ударила? Меня?
— Тебя, — глухо ответила Варвара, не повышая голоса.
Дуська вскочила, глаза её налились злобой, лицо перекосилось. Она заверещала, как подстреленная, и бросилась на Варвару, выставив вперёд руки с грязными, обломанными ногтями, норовя вцепиться в лицо, исцарапать, изорвать в клочья.
Варвара не отступила. Всё та же пелена стояла перед глазами, но тело двигалось само, без неё, повинуясь древней, звериной памяти. Она перехватила руку Дуськи, рванула на себя, и когда та, потеряв равновесие, подалась вперёд, снова ударила: коротко, жёстко, наотмашь.
Хрясь!
Дуська отлетела в сторону, споткнулась о ведро и снова рухнула наземь, прямо в пыль. Платок слетел совсем, волосы рассыпались по плечам, в них запуталась сухая трава и какой-то мусор.
Варвара стояла над ней, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, в висках всё ещё стучало, но пелена начала спадать, и мир снова обрёл чёткие очертания: колодец, изба напротив, замершие у плетня бабы, и Дуська в пыли, с перекошенным от злости и страха лицом.
Дуська поднялась. Медленно, цепляясь за подвернувшееся ведро. Встала, отряхнула подол, поправила волосы дрожащими руками. Злость в её глазах всё ещё клокотала, но к ней примешалось что-то новое - осторожность, даже испуг. Она поняла: с этой бабой шутки плохи.
Но отступить просто так, на глазах у всей деревни, значило потерять лицо навсегда. И Дуська, собрав остатки смелости, снова двинулась на Варвару, медленно, крадучись, как кошка перед прыжком.
Варвара не двигалась с места, только смотрела. И в этом взгляде было столько силы и спокойной уверенности, что Дуська на миг замешкалась.
— Ну, давай, — негромко сказала Варвара. — Подойди.
И Дуська, вместо того чтобы броситься, вдруг остановилась. Она увидела глаза Варвары: не просто злые, нет. В них горело что-то древнее, то, что живёт в женщинах с начала времён: готовность защищать любыми способами своё дитя, не задумываясь, не колеблясь, не жалея. И это было страшнее любого крика, любой угрозы.
Но Дуська была не из тех, кто легко сдаётся. Она рванула вперёд, целясь когтями в лицо Варваре. Хоть немного задеть, поцарапать, и она, может, возьмёт верх, кто знает. В бабьей драке главное первой повредить соперницу.
Варвара не стала ждать. Шаг в сторону, рывок, и её рука уже вцепилась в Дуськину тощую косу, пальцы сжались, намотали пряди на кулак, и Варвара рванула к себе, заставляя Дуську задрать голову и замереть на месте, не в силах шевельнуться.
— Ай, больно, пусти! — взвизгнула Дуська, пытаясь вырваться, но Варвара держала крепко.
Наклонившись к самому её уху, Варвара заговорила тихо, внятно, чтобы каждое слово вошло, впиталось, врезалось в память навечно:
— Слушай меня, Дуська, и слушай внимательно. Если ты ещё хоть слово скажешь про Машу, если хоть пальцем тронешь девочку, если хоть косо посмотришь в её сторону, то тебе не поздоровится. Поняла?
— Да, пусти, говорю! — прохрипела Дуська, дёргаясь в её руке.
— Я не договорила, — голос Варвары стал ещё тише, но от этого ещё страшнее. — За свою дочку я любого раскатаю в тонкий блин. Поняла? Любого. Будь то ты, будь то Прохор твой пьяный, будь то сам леший. У меня рука не дрогнет, детей своих я в обиду не даю.
Она чуть ослабила хватку, давая Дуське перевести дух, и добавила:
— А теперь иди и помни, что я сказала. И не дай Бог, забудешь, я напомню. Уж поверь, напомню.
Она резко отпустила косу, и Дуська, не ожидавшая этого, едва не упала, но устояла. Постояла мгновение, потирая затылок, потом метнулась к вёдрам, схватила их и, не оглядываясь, почти побежала прочь от колодца, подальше от этой страшной бабы, от её глаз, в которых горела сама смерть.
Шла быстро, спотыкаясь, вёдра в руках болтались, стуча друг о друга. Сердце колотилось где-то в горле.
- Ну её, бешеную, — стучало в голове. — Из-за какой-то девчонки взбеленилась. Было бы из-за кого. Свяжешься тут...
У околицы она оглянулась. Варвара стояла у колодца всё так же прямо: высокая, сильная, и смотрела вслед. Дуська поёжилась, перекрестилась на всякий случай и прибавила шагу.
Варвара смотрела, как Дуська скрывается за крайней избой, и только тогда позволила себе выдохнуть. Плечи её опустились, руки, только что державшие так крепко, вдруг задрожали мелкой дрожью. Она перевела взгляд на свою избу вдали, туда, где сейчас была Маша, и сердце её наполнилось странным, щемящим чувством: то ли гордостью, то ли болью, то ли бесконечной, бездонной нежностью.
Потом обернулась к бабам, что всё ещё стояли у плетня и глазели на неё во все глаза.
— Чего вылупились? — спросила негромко. — Воды, что ли, никому не надо?
Бабы зашевелились, засмущались, отвернулись, зашептались, но расходиться не спешили. Варвара не стала обращать на них внимания, поправила коромысло, подхватила вёдра: полные, тяжёлые, настоящие, и не спеша, с достоинством, направилась к дому.
Шла и думала: правильно ли сделала? Не грех ли это — бить человека, пусть даже такую, как Дуська? А потом вспомнила Машины синяки, её переломанную ногу, её шёпот в темноте: «Мне страшно, мама». И поняла: нет, не грех. Грех — это мимо пройти, когда дитя обижают. А то, что она сделала, это не грех, это святое дело. Так деды делали, так отцы делали, так и она будет.