Поиск
На почте пахло сургучом и старыми бумагами. Тамара знала этот запах с детства: здесь ничего не менялось, те же деревянные стойки, те же бланки в стопках, та же тётя Зоя за окошком, только постаревшая лет на двадцать.
— Тамара Игнатьевна. — Зоя узнала сразу, подняла глаза от журнала. — Приехала всё-таки.
— Приехала. — Тамара подошла к стойке. — Зоя, мне телефоном воспользоваться. Ярославль, межгород.
— Это к Раисе, она номера набирает. — Зоя кивнула в сторону второго окошка. — Жди, она скоро придёт.
Раиса пришла через десять минут. Молодая, лет двадцать пять, с завитыми волосами и карандашом за ухом. Записала номер, ушла в другую комнату. Тамара ждала у стойки, смотрела в окно на пыльную улицу.
Раиса вернулась.
— Не отвечает.
— Подождите, попробуйте ещё.
Раиса смотрела без выражения. Потом кивнула.
Через пять минут: не отвечает.
Тамара постояла ещё. Взяла бланк. Написала номер ещё раз, посмотрела, не ошиблась ли. Конверт с ярославским адресом лежал в сумке, она достала его, сверила цифры.
Всё верно. Ярославль, 3-27-14.
— Через час попробуйте.
— Хорошо, — сказала Раиса.
Через час тоже не отвечал. И через три.
На обратном пути Тамара шла медленно, по теневой стороне улицы. Жара не спадала. Коровы у Никифоровых мотали хвостами за плетнём, одна смотрела на Тамару спокойно и долго, как смотрят на то, что не представляет интереса.
Что значит «не отвечает»? Уехал. Или номер уже другой. Или не живёт там больше.
Или его нет в живых.
Эту мысль она остановила сразу. Рано.
Дома она снова взяла письма. Перечитала самое первое и самое последнее. Между ними прошло сорок семь лет. Мать писала в никуда, в пустоту, и складывала в комод. Каждый раз закрывала на ключ и жила дальше. Кормила кур. Варила борщ. Встречала Тамару на праздники, нянчила Надюшку. Смотрела, как растёт внучка.
И писала Васеньке.
Как это вообще возможно, думала Тамара. Как человек может нести такое столько лет и не сломаться?
Ответа не было.
На следующий день она поехала в Калинин.
Электричка шла долго, с остановками на каждом полустанке. Тамара сидела у окна, смотрела на поля, сосны, дальние деревни. Июньское утро было чистым, небо без облаков, от реки при въезде в город тянуло прохладой, которой в деревне уже неделю не было.
Детский дом на улице Вокзальной она нашла быстро. Улица короткая, спросила у первого встречного. Но детдома там больше не было. Стоял обычный жилой дом, серый, пятиэтажный, хрущёвка, явно построенная уже после войны.
Постояла напротив.
Где-то здесь, значит. В апреле 1926 года. Воспитательница Клавдия Никодимовна, строгая, но не злая.
Ей нужен архив.
Архив городского отдела народного образования располагался в двухэтажном здании неподалёку от почтамта. Во дворе росли старые липы, от них шёл густой летний запах, липовый цвет уже осыпался на асфальт желтоватыми пятнами. Тамара поднялась на второй этаж, постучала в дверь с табличкой «Отдел хранения».
Открыла женщина лет пятидесяти пяти. Короткие тёмные волосы, очки на цепочке, серый халат поверх платья. Лицо сухое, аккуратное, из тех лиц, которые привыкли к порядку и к тому, что другие в этот порядок не вписываются.
— Зинаида Борисовна Лепёхина, заведующая, — сказала она вместо приветствия.
— Тамара Сергеевна Серёгина. Из Москвы. — Тамара протянула паспорт. — Я ищу сведения о человеке, который воспитывался в здешнем детском доме. В двадцатые годы.
Зинаида Борисовна взяла паспорт. Прочитала внимательно, будто ждала подвоха. Вернула.
— Это очень старые документы.
— Я понимаю.
— Они могут быть неполными. Или отсутствовать. В тридцатые годы часть фондов перемещалась при реорганизации учреждений.
— Я знаю, — сказала Тамара. — Мне всё равно надо посмотреть.
Зинаида Борисовна помолчала секунду. Потом посторонилась.
— Заходите.
Комната была невысокая, длинная, вдоль стен стеллажи до потолка. Пахло старой бумагой, пылью и чем-то деревянным, как в старом доме. На столе у окна лампа с зелёным абажуром, стопки папок. Зинаида Борисовна усадила Тамару на стул у стола, сама прошла к стеллажам, не спеша, без суеты.
— Имя?
— Николаев Василий Гаврилович. 1926 года рождения, январь. Поступил в апреле 1926-го.
Зинаида Борисовна шла вдоль стеллажа, пальцем вела по корешкам папок. Остановилась. Достала одну. Положила на стол, открыла. Пролистала.
— Двадцать шестой год... Детский дом номер три, улица Вокзальная.
— Да.
Пауза. Шелест страниц.
— Николаев... — Зинаида Борисовна листала медленно, аккуратно, без спешки. Тамара смотрела на её руки. Сухие, ловкие, привыкшие к бумагам. — Николаев Пётр, нет. Николаева Варвара, нет. — Ещё страница. — Николаев Василий Гаврилович. 1926 год, январь.
Тамара почувствовала, как что-то сдвинулось в груди. Небольшое. Но ощутимо.
— Есть.
— Есть, — подтвердила Зинаида Борисовна. — Поступил 5 апреля 1926 года. Мать: Николаева Нина Алексеевна. — Она бросила взгляд на Тамару поверх очков. — Родственница?
— Брат, — сказала Тамара.
Зинаида Борисовна ничего не переспросила. Люди в архивах, наверное, видели всякое.
— Дальше. — Она листала. — В 1929 году переведён в детский дом номер один при реорганизации. Дальше этой папки нет. — Поднялась, прошла к другому стеллажу. Долго искала. — Вот, первый детский дом, двадцать девятый год.
Принесла другую папку. Открыла.
— Николаев Василий. Поступил переводом. — Читала медленно, вполголоса, не для Тамары, для себя. — В 1934 году... Усыновлён.
— Кем?
Зинаида Борисовна нашла строчку.
— Кузнецов Герман Иванович, сорок два года, рабочий, и Кузнецова Мария Фёдоровна, тридцать восемь лет. Город Рыбинск Ярославской области.
Рыбинск. Потом Ярославль.
Всё сошлось.
— Имя при усыновлении изменено? — спросила Тамара.
— Обычно меняли. — Зинаида Борисовна читала дальше. — Нет, имя сохранено. Только фамилия по приёмным родителям: Кузнецов Василий Германович.
Не Гаврилович. Германович теперь.
Но Василий.
— Там есть что-нибудь ещё? — спросила Тамара.
— Это дело закрыто усыновлением. Дальнейшая судьба в этих документах не отражается. — Зинаида Борисовна закрыла папку. — Если вам нужны сведения после 1934 года, это уже другие органы. ЗАГС, адресный стол.
— Я знаю адрес, — сказала Тамара. — Ярославль.
Зинаида Борисовна кивнула. Поправила очки.
— Телефон пробовали?
— Не отвечает.
Помолчали. За окном липы шумели тихо, ровно. Один лист прилип к стеклу снаружи и чуть подрагивал.
— Съездите, — сказала Зинаида Борисовна просто. — Если адрес есть, то съездите.
На обратном пути Тамара думала о слове «усыновлён».
Восемь лет ему было тогда. В 1934 году. Восемь лет в детском доме, сначала в одном, потом в другом, и потом наконец пришли люди и взяли его к себе. Назвали своей фамилией. Вырастили.
Кузнецов Герман Иванович. Рабочий.
Имя кузнеца, думала Тамара. Отца звали Гаврила, он был кузнецом. Приёмный отец взял фамилию Кузнецов. Совпадение, конечно. Просто совпадение. Но она поймала себя на том, что думает об этом дольше, чем нужно.
Электричка шла обратно теми же полями и соснами, только теперь солнце светило с другой стороны и длинные тени тянулись по траве. Напротив Тамары спала старушка в белом платке, привалившись к окну. Рядом с ней мальчик лет семи рассматривал что-то в ладони. Жук, наверное, или камешек.
Тамара смотрела на мальчика.
Восемь лет в детском доме. Мать писала ему письма, которые не отправляла. А он рос без неё и ничего не знал.
Или знал. Дети в детдомах помнят своих матерей, даже если тех никогда не видели снова. Помнят запах, руки, слово какое-нибудь.
Что он помнил о Нине?
В деревню она вернулась уже вечером. Авдотья сидела на скамейке у своих ворот, лузгала семечки в горсть, как сидят в деревне с незапамятных времён: спокойно, основательно, будто время для неё идёт иначе.
— Ездила куда? — спросила Авдотья.
— В Калинин. В архив.
Авдотья не спросила, зачем. Провела семечко по губам, сплюнула шелуху.
— Нашла чего?
— Нашла. Он был усыновлён в тридцать четвёртом году. Семья Кузнецовых из Рыбинска. Потом переехал в Ярославль.
Авдотья кивнула медленно, как будто это её не удивило.
— Вы знали? — спросила Тамара.
— Не знала. Нина не говорила про усыновление.
— Но вы знали остальное.
Авдотья помолчала. Смахнула шелуху с колена.
— Садись, — сказала она.
Тамара села рядом. Скамейка была старая, доска прогнулась под двумя людьми. С огорода Авдотьи тянуло укропом и чем-то горьким, полынью, наверное. Вечер уже синел над крышами.
— Я жила здесь в двадцать шестом году, — начала Авдотья. Голос у неё был ровный, без выражения, так говорят о том, что пережито слишком давно для боли. — Мне тогда двадцать шесть было. Нину я знала, мы через три дома жили.
Тамара слушала.
— Гаврилу взяли осенью двадцать пятого. Ночью пришли, увели. Нина прибежала ко мне утром, сидела и молчала час, наверное. Потом спросила: «Авдотья, как же мне теперь?» Я не знала, что ответить. Кто тогда знал.
Авдотья замолчала. Лузгнула ещё одно семечко.
— Зима была плохая. Голодная. Нина перебивалась как могла, помогали соседи, кто чем. Но у самих было мало. Мальчишка маленький, грудной ещё почти, кричал ночами. Нина не спала. К весне совсем плохо стало.
— Она сама решила? — спросила Тамара.
— Сама. Никто её не гнал, — сказала Авдотья. — Я это точно знаю, потому что она мне говорила. Говорила: Авдотья, я сама решила. Не думай, что меня заставили. Я сама, потому что иначе он умрёт.
Помолчали. Над огородом летела большая птица, медленно, не торопясь.
— Она взяла его в апреле. Пешком до станции, потом в Калинин. Вернулась через два дня. Я спросила, как там. Она сказала: «Место хорошее. Воспитательница добрая. Там тепло.» И больше мы не говорили об этом.
— Никогда?
— Никогда. Пока она не рассказала мне в шестьдесят пятом году. Один раз. Уже стара была, и я стара, и она вдруг говорит за чаем: «Авдотья, у меня сын есть. Ты не знаешь.» Я говорю: знаю, Нина. Ты рассказывала. Она говорит: нет, не рассказывала. Я говорю: рассказывала, в двадцать шестом. Она посмотрела на меня и говорит: надо же, я не помню.
Авдотья покачала головой.
— Вот как бывает. Человек несёт такое сорок лет, и уже не помнит, кому говорил, кому нет. Всё перемешалось.
— Перед смертью, — сказала Тамара. — Вы сказали, что она просила вас об одном.
Авдотья посмотрела на неё долго. Потом перевела взгляд на улицу.
— Она просила меня, если ты найдёшь письма и не решишься искать его, сказать тебе: «Нина хотела, чтобы ты нашла». — Авдотья говорила ровно, как будто повторяла заученное. — Вот и всё. Больше ничего.
Тамара сидела и смотрела прямо перед собой на пыльную улицу, на вечернее небо над крышами, на дорогу, уходящую в сторону станции.
— Почему она сама не искала? — спросила она. Не Авдотью спросила. Так, вслух.
— Боялась, что он не захочет её знать, — ответила Авдотья тихо. — Это я тебе уже от себя говорю, не с её слов. Просто я её знала.
Ночью Тамара не спала опять.
Лежала и думала о том, чего она боится. Не в смысле вообще, а прямо сейчас, конкретно. Она перебирала это как перебирают перед дорогой вещи: взяла ли всё, не забыла ли что важное.
Первое: что он не захочет говорить. Что скажет «я не знаю никакой Тамары» и положит трубку.
Второе: что его нет в живых. Что на том конце возьмёт трубку незнакомый человек и скажет: Василий Германович умер в таком-то году, кем вы ему приходитесь.
Третье, самое странное: что он живой и захочет говорить. Что у него есть семья, дети, своя жизнь, в которой она, Тамара, лишняя. И он будет вежливым, и она будет вежливой, и ничего из этого не выйдет.
Потолок в горнице был низкий, с трещиной от угла к окну. Эта трещина была здесь сколько Тамара себя помнила. В детстве она думала, что трещина похожа на реку.
Брат.
Слово было чужим. Она произносила его несколько раз за эти два дня и каждый раз оно было как новое. Не обжилось ещё. Не стало своим.
Надюшке она не звонила. Муж Серёжа не знал ничего. Тамара никому не рассказывала, потому что не было слов для этого. Как рассказать: я приехала разбирать мамин дом, а нашла, что у меня есть брат? Пятидесяти трёх лет, живёт в Ярославле, мама писала ему письма сорок восемь лет и не отправляла?
Надюшка сказала бы: мама, немедленно езжай. Серёжа сказал бы: подожди, это надо обдумать.
А Тамара лежала и не ехала и не обдумывала. Просто лежала.
Утром она умылась холодной водой из рукомойника, поела хлеба с молоком от Авдотьи. Вышла в огород. Сорняки лезли из-под земли уверенно, им было хорошо в этой жаре. Тамара взяла тяпку и прошла одну грядку. Потом другую. Это была обычная работа, понятная, без ничего лишнего. Земля была сухая, твёрдая, тяпка стучала в неё глухо.
Мать полола этот огород каждое утро. В шесть утра, пока не жарко.
Тамара отложила тяпку. Вошла в дом. Взяла сумку. Взяла конверт с ярославским адресом.
И пошла на почту.
Раиса была та же, с карандашом за ухом.
— Ярославль снова? — спросила, не удивившись.
— Да.
Раиса ушла. Тамара стояла у стойки. В почтовом отделении было прохладно, кондиционера не было, просто старые толстые стены держали холод, накопленный за зиму. Пахло сургучом, как вчера.
Раиса вернулась быстрее, чем Тамара ожидала.
— Вас вызывают, — сказала она. — Кабина два.
Кабина была маленькой, деревянной, с дерматиновой дверцей. Тамара зашла, закрыла дверцу за собой. Трубка лежала на аппарате. Она взяла её.
В трубке что-то щёлкнуло. Потом ещё раз. Потом долгий гудок.
Потом гудок прервался.
— Алло? — сказал мужской голос.
Низкий. Медленный. С паузой перед словом, как будто человек не торопится и не видит причины торопиться.
Тамара открыла рот. И не сказала ничего.
— Алло, — повторил голос. Терпеливо. Без раздражения.
— Здравствуйте, — сказала Тамара. — Мне нужен Кузнецов Василий Германович.
Молчание.
Недолгое, секунды две. Но она почувствовала это молчание как что-то плотное, как будто человек на том конце провода делает что-то с воздухом вокруг себя, прежде чем ответить.
— Это я, — сказал голос.