Солнце отражалось от стекол строящегося здания, которое возвышалось в центре города железобетонным скелетом, опутанным строительными лесами. По периметру стройки, огороженной высоким забором, сновали грузовики, подвозящие стройматериалы, и рабочие.
Солидный мужчина в строгом темно-синем костюме, при галстуке и в начищенных до блеска туфлях, стоял в окружении прораба и пары инженеров и внимательно слушал их доклад о ходе работ. Прораб, коренастый мужик в каске и заляпанной раствором спецовке, тыкал пальцем в чертежи, разложенные на фанерном ящике, и что-то горячо объяснял, периодически сбиваясь и переходя на «ты», но тут же спохватываясь и добавляя «Максим Сергеевич».
Максим, а это был именно он, слушал вполуха, кивал, задавал уточняющие вопросы, но мысли его были далеко. Он смотрел на стройку, на эти бетонные плиты, арматуру, на рабочих, и думал о том, как же сильно изменилась его жизнь за последние месяцы. Всего полгода назад он был директором завода «Прогресс». А теперь он Максим Сергеевич Севастьянов, помощник главы города. Звучит, конечно, солидно, но на самом деле мелкая сошка в огромной административной машине.
— Ну что ж, — сказал он, когда прораб закончил свой доклад. — Работы много, это видно. Но и проблемы есть, вы сами сказали — с поставками цемента задержка, с рабочими тоже не густо. Я подниму этот вопрос. Вы главное, график не срывайте. Объект важный.
— Постараемся, Максим Сергеевич, — закивал прораб. — Очень постараемся. Вы уж там, если что, подсобите, а мы тут, со своей стороны, все сделаем в лучшем виде.
Максим кивнул, развернулся и, стараясь не запачкать туфли, зашагал к своей машине, припаркованной у въезда на стройплощадку. Машина была новая, купленная незадолго до банкротства завода, когда у него еще водились деньги. Он сел за руль, завел двигатель и вырулил на дорогу, направляясь в администрацию.
По пути он размышлял о своей новой жизни. В администрацию он попал, конечно, не без помощи тестя. Старый хрыч, Виктор Петрович, хоть и был на пенсии, но связи кое-какие сохранил. Позвонил кому надо, и вот результат — Максим при должности, при деньгах, при перспективах. Правда, должность эта была совсем не та, что директор завода. Там он был царь и Бог, а здесь маленький винтик в большой машине.
Но Максим не был бы Максимом, если бы не строил планы на будущее. Он уже прикидывал, как будет подниматься по карьерной лестнице, как заведет нужные знакомства, как обрастет связями. А там, глядишь, и до кресла главы города недалеко. Почему бы и нет? Он же смог стать директором завода в тридцать пять лет, значит, и тут сможет. И не важно, что в администрацию он попал опять с помощью тестя. Хоть на что-то этот старый хрыч пригодился. А дальше он сам, сам пробьется, своими силами, своим умом. Такие, как он, не пропадают.
Он припарковался на стоянке перед зданием администрации — серой, скучной, типовой постройки советских времен, с колоннами и гербом на фронтоне. Вышел из машины, одернул пиджак, поправил галстук и уверенной походкой направился ко входу, кивнув охраннику на проходной.
Максим прошел по длинному коридору мимо кабинетов с табличками, поднялся на второй этаж и тут, в коридоре, нос к носу столкнулся с Тамарой.
Она выходила из приемной с кипой бумаг в руках, и увидев мужа, на мгновение замерла, а потом улыбнулась ему своей обычной улыбкой.
— Максим, ты уже с объекта? — спросила она. — Как там, все нормально?
— Нормально, — буркнул Максим, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Работы много, проблемы есть, но вроде решаемо.
— Ну и хорошо, — кивнула Тамара.
Он чувствовал спиной ее взгляд и злился. Присутствие жены здесь, в администрации, где он теперь работал, действовало ему на нервы. Раньше, когда он был директором завода, а она сидела дома с Мишей или ездила по своим делам, он был сам себе хозяин. Мог задержаться после работы, мог уехать по делам, мог, в конце концов, встретиться с кем хотел, не боясь, что его вычислят.
А теперь... Теперь Тома работала в соседнем кабинете, и видела его каждый день, каждый час, можно сказать. Она знала его график, знала, когда у него совещания, когда выезды на объекты, когда он должен быть на месте. Контроль стал тотальным, и это Максима бесило неимоверно.
Он вошел в кабинет. Секретаря ему пока не полагалось, но кабинет был свой, и это радовало.
Максим подошел к столу, бросил портфель на стул и, проходя мимо зеркальной поверхности шкафа, мельком взглянул на свое отражение. Вздохнул тяжело, с досадой. Да, он уже далеко не тот красавец, каким был лет десять назад. На голове четко наметились залысины, которые он тщательно зачесывал, прикрывая остатками волос, но это помогало слабо. Лицо осунулось, под глазами залегли мешки, на лбу пролегли первые морщины. И фигура уже не та — живот, который он пытался скрыть, затягивая ремень потуже, но это тоже помогало слабо. Он набрал килограммов десять за последние годы, и это было заметно.
Максим отвернулся от зеркала и сел за стол. Мысли его, как это часто бывало в последнее время, унеслись к Кристине.
Кристина... Молодая, жгучая брюнетка с длинными волосами, смуглой кожей и огромными черными глазами, которые сводили его с ума. Она была из тех девушек, которые появляются в жизни мужчины, чтобы вытрясти из него все соки. Но Максим об этом не думал. Он думал только о том, как она смеется, как двигается, как смотрит на него из-под длинных ресниц.
Конечно, он не тешил себя иллюзиями, что она с ним из-за его бесподобной красоты. Кристина была с ним из-за статуса и денег. Тех самых денег, которых ему так не хватало последнее время. После банкротства завода денег не хватало. А Кристина требовала подарков. Она не просила, она требовала, и делала это с таким видом, будто имеет на это полное право. И Максим дарил. Сначала мелочи — духи, сумочку, сережки. Потом пошли вещи посерьезнее — шуба, дорогие часы, золото. Он влез в накопления, в те деньги, что лежали на счете, отложенные на безбедную жизнь, и тратил их на Кристину. Много тратил. Очень много.
Тамара не знала об этом. Она думала, что деньги лежат на месте, что у них есть подушка безопасности на черный день. А Максим потихоньку запускал лапу в счета. Ну а что ему еще было делать? Он не мог, не мог отказать Кристине, не мог предстать перед ней нищим, который не в состоянии обеспечить свою женщину. После банкротства завода он три месяца просидел дома, без работы, без перспектив, и это было унизительно. Кристина стала для него отдушиной, глотком свежего воздуха, возможностью забыть о серых буднях, о вечно контролирующей жене.
И нельзя сказать, чтобы он совсем не переставал гулять от Тамары. Конечно, переставал! После той самой страшной ссоры, когда она выгнала его из дома и ему пришлось ночевать на заводе, он не ходил налево наверное года два, если не больше. Боялся. Боялся потерять семью, боялся гнева тестя, боялся остаться у разбитого корыта. А потом, со временем, страх притупился, и он снова расслабился. Просто научился лучше шифроваться. Никаких теперь приводов домой своих пассий, никаких глупых ошибок вроде той помады на полочке. Все чисто, все аккуратно, все под контролем.
И в конце концов, именно та страшная ссора добавила Максиму уверенности, что Тома от него никуда не денется. Наверное, любая уважающая себя жена подала бы на развод после того, как он привел рыжую Юльку в дом, да еще и оставил там следы. А Тома простила. Простила и даже папашу своего на завод прислала, чтобы тот приструнил зятя. Значит, нужен он ей и никуда она не денется, что бы он ни вытворял.
Да, после того случая Максим был уверен, что жена простит ему любой загул. Вот только простит ли она, что он потратил то, что лежало на счете? В этом мужчина был не уверен. Если Тома узнает, что он спустил на любовницу деньги, которые они копили годами, скандал будет жуткий. Такого скандала, наверное, еще не было в их семье.
Максим так глубоко погрузился в эти невеселые мысли, что не сразу услышал, как открылась дверь его кабинета. Он поднял голову и увидел Тамару, которая стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на него.
— Максим, у тебя на сегодня все?
— В смысле все? — Максим растерялся, не сразу поняв, о чем она говорит. — Ты о чем?
— О работе твоей, — терпеливо объяснила Тамара, проходя в кабинет и садясь на стул напротив его стола. — Я посмотрела твой рабочий график. На сегодня у тебя ничего не запланировано. Объект ты уже проверил, совещаний больше нет. Поехали домой. Я тоже свободна. Да и голова разболелась что-то, сил нет.
Она поморщилась и приложила ладонь ко лбу, демонстрируя, как сильно у нее болит голова. Максим посмотрел на нее и почувствовал, как внутри закипает раздражение. Вот опять! Опять она лезет в его график, опять контролирует, опять решает, что ему делать и куда ехать. Ему хотелось рявкнуть на нее, сказать, чтобы она занималась своими делами и не указывала ему, но он сдержался.
— Ладно, — буркнул он, сдаваясь. — Поехали.
Мужчина встал, собрал со стола бумаги, убрал в портфель, и они вместе вышли. На стоянке Максим молча открыл машину, Тамара плюхнулась на переднее пассажирское сиденье, держась за голову и морщась. Максим сел за руль, завел двигатель и покосился на жену неодобрительным взглядом.
— У тебя же есть своя машина, — заметил он, выруливая со стоянки. — Вот какая необходимость тебе ездить со мной? Не будет меня на месте, как будешь домой добираться?
— Максим, не заговаривай мне зубы, — отрезала Тамара, не открывая глаз. — Я, напротив, не вижу необходимости гонять две машины в одно место. На работу и с работы мы можем добираться вместе. Это же логично, в конце концов. И вообще, что ты ко мне прицепился? Я тебе мешаю?
— Мешаешь, — честно признался Максим, но сказал это так тихо, что она не расслышала.
— Что? — переспросила Тамара, открывая глаза и поворачиваясь к нему.
— Ничего, — буркнул Максим. — Сиди уже.
Он вел машину, и мысли его снова вернулись к Кристине. Он уже больше недели не виделся с ней, и это было невыносимо. Она звонила, писала, требовала встречи, а он все не мог вырваться, потому что Тома контролировала каждый его шаг. И вот сегодня, когда, казалось бы, появилась возможность, жена опять вцепилась в него мертвой хваткой и тащит домой.
— Эй, ты куда свернул? — вдруг спросила Тамара, когда Максим, не глядя, вырулил на знакомую улицу. — Ты что, забыл, что мы едем к моим родителям?
— С чего это? — буркнул Максим. — Я как-то не планировал. Я устал, хочу домой.
— Планировал ты, не планировал, а Мишу надо забирать, — жестко сказала Тамара. — Ты же знаешь, что из школы его забирают родители. Он сейчас у них. Сворачивай на следующем повороте, не тупи.
Максим стиснул зубы, но послушно свернул на нужной улице. Они подъехали к дому тестя. Максим остановил машину и заглушил двигатель.
— Ты выйдешь? — спросила Тамара, открывая дверцу.
— Нет, — отрезал Максим. — Посижу здесь, подожду. Иди давай, забирай сына.
Тамара посмотрела на него с укоризной, но спорить не стала. Вылезла из машины, направилась к подъезду. Максим проводил ее взглядом и забарабанил пальцами по рулю и думал о том, как же ему все это надоело.
Минут через десять вышли Тамара и Миша. Мальчик, увидев машину отца, радостно подпрыгнул и побежал к ней, размахивая ранцем. Запрыгнул на заднее сиденье и тут же затараторил, переполненный впечатлениями.
— Пап, пап, а мы с дедом в шахматы играли! Я почти выиграл, представляешь? Он сказал, что у меня талант!
Максим слушал сына вполуха, кивал, но мысли его были далеко. Тамара села на переднее сиденье, и они поехали. Миша болтал без умолку, и это отвлекало от тяжелых мыслей. Максим даже расслабился немного, слушая его щебетание.
Он подъехал к их дому, припарковался на знакомом месте. Тамара вышла, помогла Мише выбраться с заднего сиденья. Максим тоже сделал вид, что собирается выходить, но в последний момент, когда жена и сын уже скрылись за дверью, он вдруг хлопнул себя по лбу и принял озабоченный вид.
— Ой, Том! — крикнул он в открытое окно. — Том, подожди!
Тамара обернулась, уже взявшись за ручку двери подъезда. Миша тоже остановился, с любопытством глядя на отца.
— Что такое? — спросила Тамара, возвращаясь к машине.
— Мне нужно отъехать, — сказал Максим, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее. — Я вспомнил... Там на одном объекте проблема, надо срочно переговорить с прорабом. Я совсем забыл, а он звонил сегодня утром, просил подъехать. Я ненадолго, часик, может, два.
— А завтра нельзя? — подозрительно уставилась на него Тамара, и в глазах ее мелькнуло знакомое выражение, которое Максим ненавидел больше всего на свете. — Вечером? На какой еще объект?
— На стройку, Тамара, на стройку, — раздраженно ответил Максим. — Ты что, думаешь, я тебе вру? У меня работа, между прочим. Там проблемы, надо решать.
— А почему ты раньше не сказал? — не унималась Тамара. — Почему только сейчас вспомнил, когда мы уже приехали?
— Да потому что забыл, — Максим начинал злиться всерьез. — Забыл, а сейчас вспомнил. Что я, должен перед тобой за каждый шаг отчитываться? Хватит уже, Тамара. Я поехал.
Он не стал дожидаться ответа, резко захлопнул дверцу, завел двигатель и, даже не глядя на жену, которая так и стояла у машины с подозрительным лицом, рванул с места. В зеркало заднего вида он видел, как она смотрит ему вслед, как Миша дергает ее за руку, что-то спрашивая, но ему было все равно. Ему не терпелось уехать, и даже безразлично было, что Тома может что-то заподозрить. Он уже больше недели не виделся с Кристиной и не мог больше ждать.
Он гнал машину по вечернему городу, лавируя в потоке, и с каждой минутой приближаясь к ней, к этой жгучей брюнетке, которая ждала его в своей квартире. Мысли о Кристине вытеснили все остальное — и работу, и жену, и сына, и даже страх перед разоблачением. Осталось только нетерпение и предвкушение.
**********
В воскресенье утром Оля проснулась с ужасной злостью и бешеной, выматывающей душу тягой выпить. Она лежала в постели, смотрела в потолок и чувствовала, как все тело зудит от желания, как мысли путаются и сбиваются в одну единственную точку — надо выпить. Надо, и все тут.
Она не пила несколько дней. Совсем не пила, ни глоточка не сделала. А все потому, что муж начал жестко ее контролировать. На прошлой неделе он работал в ночную смену и перед тем, как идти на завод, встречал ее с почты. Встречал, потом они вместе забирали из садика Настю и шли домой. Муж уходил на завод, а Оля оставалась дома с дочкой. И не то, чтобы у нее совсем не было возможности выпить. Конечно, она могла купить себе алкоголь еще днем и выпить вечером, после ухода мужа на работу. Но она этого не делала, потому что дала обещание. Практически поклялась после последней ссоры и пока держалась.
Саша, после того случая в детском саду, когда она пришла пьяная и пыталась забрать Настю, устроил ей грандиозный скандал. Он кричал на нее так, как никогда в жизни не кричал. Говорил, что если это повторится, он подаст на развод и заберет Настю, потому что она, Оля, не мать, а позор и угроза для ребенка. Оля испугалась. Испугалась по-настоящему. Она не хотела терять ни мужа, ни дочь. Она любила их, хотя и не всегда это показывала. И она пообещала, поклялась, что завяжет, что больше ни капли в рот не возьмет.
И вот, она держалась. Держалась из последних сил, скрипя зубами, кусая губы, отвлекаясь на работу, на домашние дела, на Настю. Но сегодня, в воскресенье, когда не надо было никуда идти, когда впереди был выходной, тяга накрыла ее с головой.
Она лежала и смотрела в потолок, и в голове у нее билась одна единственная мысль: «Надо выпить. Надо выпить. Надо выпить». О
В комнату вошел Саша. Он был уже одет. Свежий, выспавшийся, с улыбкой на лице.
— Проснулась, соня? — спросил он, присаживаясь на край кровати и целуя жену в щеку. — С добрым утром. Как спалось?
— Нормально, — буркнула Оля, отворачиваясь к стене, чтобы он не видел ее лица, на котором, наверное, все было написано.
— Слушай, — сказал Саша, не обращая внимания на ее хмурый вид. — А давай блинов напечем? Утро воскресное, никуда не надо, поедим блинов со сметаной, с вареньем. Настя обрадуется. А? Как ты?
Оля хотела огрызнуться, сказать, что ничего она печь не собирается, что у нее голова болит и вообще она не в настроении. Но вдруг поняла, что это может быть возможностью. Пока он будет бегать за молоком, она сможет... Нет, нельзя. Она же обещала. Она поклялась.
— Можно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только у нас молока нет. И яиц, кажется, тоже.
— Я сбегаю! — обрадовался Саша, вскакивая с кровати. — Я мигом, в магазин на углу. Ты пока просыпайся, умывайся. Я быстро.
Оля слышала, как хлопнула входная дверь. Она села на кровати, обхватила голову руками и застонала. Господи, как же хочется! Как же невыносимо хочется выпить! Она уже готова была сорваться, уже представила, как сейчас быстро оденется, выскочит в магазин, купит маленькую, спрячет... Но тут из соседней комнаты послышался голосок Насти, которая проснулась и звала маму.
— Мама! Мама, иди ко мне!
Оля вздохнула, поднялась и пошла к дочери. Настя сидела в своей кроватке, растрепанная, сонная, и улыбалась.
— Мама, я кушать хочу.
— Сейчас, дочь, сейчас, — сказала Оля,. — Сейчас папа придет, молока принесет, мы блинов напечем. Хочешь блинов?
— Хочу! — радостно закивала Настя.
И Оля вдруг подумала, что, может быть, все не так плохо. Может, она справится. Может, она сможет побороть эту дурацкую тягу. Ради Насти. Ради Саши. Ради того, чтобы быть нормальной матерью и женой.
Саша вернулся быстро, минут через пятнадцать, запыхавшийся, с пакетом молока и пачкой яиц в руках. Оля уже умылась, причесалась и ждала мужа на кухне. Настя крутилась тут же, мешаясь под ногами, но Оля не злилась, не шипела на нее, как обычно.
— О, порядок! — довольно сказал Саша. — Сейчас мы с тобой такие блины напечем, пальчики оближешь.
Они ели блины, пили чай, разговаривали. Настя перемазалась вареньем, и Саша вытирал ей лицо салфеткой, приговаривая, что она у них самая красивая, даже с вареньем на лице.
— Слушай, — сказал он, доедая очередной блин. — А давайте сегодня в парк сходим? Погода вон какая хорошая, солнечно. Настю на колесо обозрения покатаем, мороженого купим. Давно мы никуда вместе не выбирались.
— Давай! — обрадовалась Настя, захлопав в ладоши. — Хочу на колесо! Хочу мороженое!
— Давай, — согласилась Оля. — Только посуду помоем сначала.
— Я помогу, — вызвался Саша.
Они убрали со стола, вымыли посуду, и Оля уже начала собираться, прикидывая, что надеть Насте, чтобы не замерзла, как вдруг зазвонил Сашин телефон. Он ответил:
— Да, мам?
Из трубки доносился бодрый голос свекрови, которая что-то быстро и громко говорила. Саша слушал, хмурился, кивал.
— Да, понял... Сейчас? Ну, мам, мы в парк собирались, с Настей... Ладно, ладно, понял. Скоро буду.
Он нажал отбой и виновато посмотрел на Олю.
— Мама звонит, — сказал он. — У них там ремонт, они с отцом затеяли мебель передвигать, а сами не справляются. Просят приехать, помочь. Говорят, на час всего, мебель переставить в комнате.
Оля почувствовала, как внутри у нее что-то дрогнуло. Непрошенная, запретная радость шевельнулась где-то глубоко. Он уедет. Он уедет, и она останется одна. С Настей. И сможет... Нет, нельзя. Она же обещала. Она поклялась.
Но радость была сильнее угрызений совести. Оля постаралась скрыть ее, напустила на лицо озабоченное выражение.
— Ну что ж, — сказала она как можно равнодушнее. — Раз надо, значит, поезжай. А мы с Настей пока в парк пойдем. Найдешь нас там, когда освободишься.
— Я не знаю, на сколько это затянется, — Саша смотрел на жену с тревогой, и в глазах его читалось сомнение. — Я так понимаю, родители затеяли что-то грандиозное. Это мама только говорит, что мебель передвинуть, а там выяснится, что фронт работ намного больше. Может, подождете меня?
— Да ну, чего ждать-то? — Оля говорила бодро, но внутри у нее все пело от предвкушения. — Погода хорошая, чего дома сидеть? Мы погуляем, на каруселях покатаемся, ты нас найдешь.
— Ты уверена? — Саша все еще сомневался, и этот его сомневающийся взгляд начинал Олю бесить. — Все нормально будет?
— Блин, ну ты чего? — рассердилась она, не выдержав. — Бесишь! Я что, не могу с дочкой погулять? Отстань уже.
Саша вздохнул, поняв, что своими сомнениями он только злит жену.
— Ладно, ладно, — примирительно сказал он. — Идите, гуляйте. Я позвоню, как освобожусь. Только осторожно там, на каруселях, смотри за ней.
— Хорошо, хорошо, иди уже, — отмахнулась Оля. — А то родители заждались.
Саша накинул куртку и вышел. Оля стояла в прихожей, слушала, как затихают его шаги на лестнице, и чувствовала, как внутри разгорается пожар. Она не могла больше ждать. Ни минуты.
— Настя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Одевайся быстрее.
Они оделись, вышли на улицу. Оля взяла Настю за руку, и они пошли в сторону парка. Но по пути, проходя мимо продуктового магазина, Оля вдруг остановилась.
— Настя, — сказала она. — Подожди меня здесь, на улице, хорошо? Я зайду в магазин на минуточку, куплю что-нибудь. Ты постой, никуда не уходи.
— Хорошо, мама, — послушно кивнула Настя, останавливаясь у входа.
Оля нырнула в магазин. Сердце ее бешено колотилось, руки дрожали. Она быстро прошла в отдел с алкоголем, схватила с полки бутылку водки и направилась к кассе. Расплатилась, сунула бутылку в пакет и вышла на улицу. Настя стояла там же, где она ее оставила, и рассматривала витрину.
— Пошли, — сказала Оля, беря ее за руку.
Они вошли в парк. Народу в воскресный день было много — гуляли семьи с детьми, подростки, пожилые пары. На детской площадке работали карусели, играла музыка, продавали сладкую вату, мороженое.
— Мама, можно на карусельку? — сразу же заныла Настя, увидев аттракционы.
— Можно, — кивнула Оля. — Сейчас купим билетик, и пойдешь.
Она купила билет на маленькую карусель с лошадками, усадила Настю на одну из них, пристегнула ремнем и отошла в сторону, махнув рукой.
— Катайся, я тут постою, посмотрю!
Карусель завертелась, заиграла веселая музыка. Оля отошла еще немного в сторону, за дерево, чтобы ее не было видно с карусели, достала из пакета заветную бутылку, быстро свинтила крышку и, оглядываясь по сторонам, жадно приложилась к горлышку. Обжигающая жидкость хлынула в горло, и Оля зажмурилась от удовольствия. Господи, как же хорошо! Как же давно она этого ждала!
Она сделала несколько больших глотков, потом еще, еще. В голове сразу зашумело, по телу разлилось приятное тепло, мир вокруг заиграл яркими красками. Стало легко, весело, беззаботно. Все проблемы, обещания, угрызения совести куда-то исчезли, растворились в этом теплом, обволакивающем тумане.
Карусель остановилась. Настя соскочила с лошадки и подбежала к маме.
— Мама, еще хочу! — запросила она. — Можно еще?
— Можно, доченька, можно, — щедро разрешила Оля, чувствуя небывалый прилив любви к дочери. — Сейчас еще билетик купим.
Она купила еще билет, на этот раз на другую карусель, с машинками. Настя уселась в красную машину и снова укатила по кругу. Оля смотрела на нее, улыбалась и чувствовала себя абсолютно счастливой. Жизнь прекрасна! И ничего ей больше не надо. Вот бы это состояние длилось вечно.
После каруселей они купили мороженое. Настя ела свое, перемазалась, но Оля не ругала ее, только смеялась и вытирала ей лицо салфеткой. Потом они пошли гулять по аллеям, и Оля вдруг поняла, что ей хочется еще. Хочется продлить это блаженное состояние. Она огляделась по сторонам, увидела лавочку в тени деревьев и сказала Насте:
— Посиди здесь, доченька, поешь мороженое спокойно. А я отойду ненадолго, сейчас вернусь.
— Хорошо, мама, — кивнула Настя, усаживаясь на лавочку и принимаясь за мороженое.
Оля пошла по дорожке, потом свернула в кусты, углубилась в заросли, чтобы ее никто не видел, достала из пакета бутылку и принялась пить. Пила жадно, большими глотками, не чувствуя вкуса, не замечая, как горло обжигает огнем. Она пила, пока бутылка не опустела. Потом постояла немного, прислушиваясь к себе. В голове шумело, но шум этот был приятным, убаюкивающим. Ноги слегка заплетались, но это даже забавно.
Она вышла из кустов и побрела обратно к лавочке, где оставила Настю. Но когда она вышла на аллею, то не сразу поняла, где находится. Вокруг были какие-то другие деревья, другие дорожки. Она пошла в одну сторону, потом в другую, и никак не могла найти ту самую лавочку. Мысли путались, и она уже не была уверена, в ту ли сторону идет.
— Настя! — позвала она негромко. — Настя, ты где?
Никто не отозвался. Оля пошла дальше, спотыкаясь, цепляясь за ветки. Вокруг были люди. Она прошла мимо какой-то лавочки, на которой сидела компания подростков, и те проводили ее насмешливыми взглядами.
— Смотри, какая тетка, — услышала она чей-то голос. — Нажралась уже с утра.
Оля не обратила внимания. Она шла дальше, и вдруг поняла, что совершенно не помнит, где оставила Настю. Та ли это лавочка? Та ли аллея? Она пыталась вспомнить, но в голове было пусто.
— Настя! — закричала она громче, уже срываясь на крик. — Настя, ау!
Люди оборачивались, смотрели на нее с недоумением и опаской. Какая-то женщина с коляской остановилась и спросила:
— Девушка, вы кого-то потеряли?
— Дочку, — выдохнула Оля. — Настю. Она тут была, на лавочке, ела мороженое. А я... я отошла. А теперь не могу найти.
— А где вы ее оставили? — спросила женщина.
— Не помню, — честно призналась Оля, и в глазах ее застыл ужас. — Не помню. Тут где-то...
Женщина покачала головой и пошла дальше, бросив на прощание:
— Обратитесь в администрацию парка.
Оля заметалась по аллее, заглядывая под каждую лавочку, за каждое дерево. Она звала Настю, но голос ее срывался и тонул в шуме парка. А в голове билась одна мысль: она потеряла дочь. Она, мать, напилась и потеряла своего ребенка в парке. И что теперь делать? Что скажет Саша? Что скажут все?
Она бродила по парку, пьяная, растерянная. А вокруг гуляли люди, смеялись дети, и все это было как в тумане.