За мучительную бессонную ночь Тося решила, что «В.» - это всё-таки Валера. Витя никогда бы так не написал, он непременно указал бы полное имя. Написать единственный инициал – это было как раз в духе Валеры.
К тому же, обувь. Макарыч сказал, что Тосин гость был обут по-городскому, в сапоги. Да и Тося сама видела, что это следы не от валенок. Откуда взяться сапогам у Вити? Тося отчётливо помнила, что Витя каждый раз приезжал к ней в валенках. Сапог у него попросту не было.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/abboV_SwrUvk9Q86
Но зачем Валера приехал? О чем ему с ней разговаривать? Хочет увидеть сына? Неужели готов принять ребёнка? Не может быть! На Валеру это так не похоже, он же думает только о себе!
Тося вспомнила письмо, которое получила от Валеры после того, как сообщила ему о беременности. В том ужасном письме отец Серёжи написал, что у него есть любимая девушка, на которой он собирается жениться по весне, а она, Тося, - давным-давно в прошлом и надеяться ей не на что. Валера написал, что ради ребёнка он не станет ломать свою жизнь и жениться на Тосе, к которой не имеет чувств. Его фразы звучали грубо и жёстко, не оставляя Тосе ни малейшего шанса.
Что же могло измениться сейчас? Валера расстался с девушкой, на которой собирался жениться? Так для него это наверняка не проблема: расстался с одной – найдёт другую. Она-то, Тося, зачем ему понадобилась?
Ранним утром Тося сидела на кровати, сжимая записку в руках. Тысяча мыслей проносилась в голове, одна противоречивее другой. Может, у Валеры совесть проснулась, и он привёз деньги на ребёнка? Если это так – стоит ли брать у него деньги?
Сначала Тося решила, что не возьмёт с Валеры денег. Из гордости. Ничего ей от него не нужно. Но потом подумала, что не на неё же эти деньги пойдут. Из того, что Валера даст, она ни копеечки на себя не потратит, всё – только на сына. Серёжа не должен ни в чём нуждаться, значит, надо переступить через свою гордость и всё-таки взять деньги.
«Но что думать и гадать? - решила Тося. – Нужно для начала к Савелию Макарычу наведаться, может, выяснил он чего. Может, и не Валера это был вовсе. Вдруг Витя? Хотя маловероятно…»
Утро было морозным и хмурым. Тося быстро управилась с курами, покормила проснувшегося Серёжу, укачала его и, убедившись, что он крепко уснул, отправилась к дому Макарыча. Сердце колотилось где-то у горла — она сама не могла понять, боится она узнать правду или, наоборот, жаждет её.
Макарыч возился во дворе с трактором — огромная железная машина урчала, чихала чёрным дымом, а старый тракторист копался в моторе, ругаясь сквозь зубы.
— Здорово, Тоська! — прокричал он, увидев её.
— Доброе утро, Савелий Макарыч, — Тося вошла в калитку. — Как тётя Таня? Помогла настойка?
— Помогла, помогла! — Макарыч вытер руки ветошью. — Всю ночь кашляла, а под утро успокоилась. Спит сейчас. Спасибо тебе, Тоська, выручила.
— Меня не за что благодарить, Савелий Макарыч. Тётю Глашу благодарите, это же она настойку делала.
— Да-а, Глашка… Ох, пусть земля ей будет пухом… Кто ж теперь нашу деревню лечить-то будет? Как мы без Глафириных целебных настоек здоровье поправлять станем?
— Я тёте Глаше травы летом собирать помогала, видела, как она настойки делает, но не уверена, что у меня получится так же, как у неё, - опустила голову Тося. – Я попробую, конечно, сделать, но, боюсь, пользы от моих настоек не будет.
— Ты, Тоська, не переживай из-за этих настоек. Что ж теперь поделать? — Макарыч, кряхтя, разогнулся и пристально посмотрел на неё. — Ты по делу пришла али просто так?
— По делу, Савелий Макарыч. — Тося переступила с ноги на ногу, пряча озябшие руки в рукава телогрейки. — Вы сказали, что с местными поговорите... узнаете, не видели ли люди, кто следы возле моего дома оставил.
— А, это! — Макарыч хлопнул себя по лбу ладонью, оставляя грязное пятно. — Чуть не запамятовал. Говорил я с мужиками. Никто чужаков не видел. Только бабка Маланья, что с другого края деревни живёт, вроде как видела какого-то незнакомого парня. Говорит, шёл пешком от большой дороги. Но она старая, подслеповатая, могла и обознаться.
«Пешком? – задумалась Тося. – Значит, это точно был Валера, Витя наверняка бы на Звёздочке приехал. Снегопада давно нет, дорогу порядком укатали, вполне можно проехать на крепкой лошадке, а Звёздочка – именно такая».
— Спасибо, Савелий Макарыч. Передайте тёте Тане, чтобы выздоравливала скорее, - Тося развернулась, чтобы уйти.
— А ты сама-то как думаешь? Кого ждёшь? – окликнул её Макарыч. – Витьку из Подгорного аль того... прохвоста, что тебя бросил?
Тося опустила глаза. Этот прямой вопрос ударил наотмашь.
— Не знаю, Савелий Макарыч. Не жду я никого. Просто страшно. Я не знаю, что это за человек. Вдруг он с плохими намерениями?
— Ладно, Тоська, ты не бойся: если кого чужого увидишь, сразу кричи. Днём-то светло, бояться нечего.
Он вздохнул, посмотрел на небо, затянутое тучами.
— Однако снег к вечеру повалит. Если ещё раз заявится твой гость, следов не оставит.
«Лучше бы не являлся никто, - подумала Тося. – Никого я уже не хочу видеть, ни Витю, ни Валеру».
— Спасибо вам, Савелий Макарыч, — Тося тронула его за рукав. — За всё спасибо. Пойду я, Серёжа там один.
— Иди, иди. И дверь запирать не забывай.
Тося побрела обратно к дому. На душе было муторно. Снег и правда начинал падать — редкие крупные хлопья кружились в воздухе, медленно опускаясь на землю. Тося подняла голову, подставляя лицо снежинкам, и вспомнила сон, в котором тётя Глаша говорила: «Я всегда рядом. В каждой снежинке...»
— Тётя Глаша, — прошептала она, — если вы меня слышите, подскажите, что мне делать? Кто это там бродит? Витя ли? Или Валера? Когда этот кто-то ко мне снова приедет?
Снежинки только тихо падали, укрывая белым покрывалом старые следы, заметая тайну незваного гостя.
Вернувшись домой, Тося первым делом подошла к кроватке. Серёжа сладко спал, мерно посапывая. Она постояла над ним, слушая ровное дыхание, и успокоилась. Всё хорошо. Главное — сын здоров, он с ней, рядом. А остальное... остальное переживём.
Тося снова взяла в руки записку, словно пыталась разглядеть между строк тайный смысл. «В.» Всё-таки странно. Если Валера, то почему бы ему не подписаться полностью? Если Витя — тем более непонятно. Витя всегда такой основательный, а тут — одна буква в подписи, словно писали в спешке или кто-то спугнул.
— Хватит гадать, — вслух сказала Тося и спрятала записку обратно в карман. — Ничего не узнаю, пока он снова не приедет.
Она подошла к окну. Снег валил всё сильнее, уже через час все следы вокруг дома исчезли под пушистым покрывалом. Тося смотрела на белую пелену, и ей вдруг стало спокойно. Пусть снег заметёт прошлое, пусть начнётся всё с чистого листа.
Она решительно прошла в комнату тёти Глаши, достала дневник и устроилась с ним на диване. Серёжа спал, снег за окном кружил, в доме было тепло и тихо. Тося открыла тетрадь на записях, которые уже читала, и снова с головой погрузилась в тёткину историю любви.
«...Июль 1941 года.
Вчера была я в деревне Семёна, ходили вместе в сельсовет. Шли и молчали, а в голове одно: неужели разлучат? Неужели заберут? В сельсовете народу — тьма. Женщины плачут, мужики хмурые. Семён взял мою руку и крепко сжал. "Глаша, — шепнул он, — что бы ни случилось, знай: я вернусь. Жди меня. Ты моя жена перед Богом, пусть даже и не расписаны мы в сельсовете. Жена!" Я кивнула, а сама думала: не могу я без него, не могу!
Пришла наша очередь. Семён шагнул к столу, а я осталась стоять у двери, вся дрожу. Военком посмотрел на него, на меня, говорит: "Невеста?" Семён кивнул. "Расписаться не успели?" — "Не успели", — отвечает Семён. А военком вздохнул и говорит: "Хоть бы ты, парень, детишек после себя оставил. А то уходишь, и, может, навсегда".
Семён аж побелел: "Не говорите так при невесте! Я вернусь! Я пообещал ей! А детишек ещё успеем мы народить". Военком рукой махнул: "Ладно, ладно. Иди, герой. Через три дня быть с вещами".
Вышли мы на улицу. Семён меня обнял и говорит: "Глашенька, не успеем мы с тобой расписаться, уходить мне через 3 дня. Хоть денёк, да будем мужем и женой по-настоящему побыть бы". А я смотрю на него и понять не могу, как я раньше без него жила.
Тося перевернула страницу. Дальше шли записи были сделаны уже после ухода Семёна, написаны они были торопливо, карандашом — видно, Глафира берегла чернила, а, может, и вовсе их не было. Строчки прыгали, слёзы расплывались на бумаге.
«...Семён ушёл. Третий день от тоски вою. Соседки говорят: хватит реветь, на всю улицу голосишь. А я не могу. Молюсь и денно, и нощно за него».
Тося закрыла дневник. На глазах блестели слёзы. Вот она, настоящая любовь. Как в книгах.
Серёжа заплакал в комнате, и Тося пошла к нему, утирая слёзы.
— Ничего, сынок, — говорила она, кормя его. — Мы с тобой тоже сильными будем. Как тётя Глаша с дядей Семёном. Ох, как же жаль, что не дождалась его тётя Глаша. Как несправедливо, что он погиб, оставив её одну…
За окном по-прежнему валил снег, наметая сугробы. Тося выглянула на улицу, проверяя, нет ли новых следов, но всё было чисто, бело, пустынно. Только кусты сирени у крыльца утонули в снегу, да старая яблоня стояла, как в белой шубе.
«Не придёт сегодня, — поняла Тося. — В такую метель и собака из конуры не вылезет».
И правда, день прошёл спокойно. Тося поужинала, уложила Серёжу, сама легла пораньше и провалилась в глубокий сон. Впервые за много ночей она спала крепко, не просыпаясь, не прислушиваясь к шорохам.
Утро встретило её солнцем и небывалой тишиной. Снегопад кончился, мороз слегка отпустил, и на улице было относительно тепло — градусов десять, не больше. Тося выглянула в окно и ахнула: всё вокруг искрилось и переливалось, словно кто-то рассыпал миллионы бриллиантов.
Настроение сразу поднялось. Она быстро управилась с хозяйством, покормила Серёжу и, оставив его спящим, вышла на крыльцо подышать свежим воздухом.
Тося стояла на крыльце, глубоко вдыхая морозный воздух. Тишина стояла необыкновенная — после снегопада даже ветер затих, и мир словно замер в ожидании чего-то. Она уже собралась возвращаться в дом, как её окликнули.
— Антонина! – услышала она мужской голос, обернулась и увидела внука бабы Нюры. – Доброе утро, Антонина! Вы заходите к нам, чаю попьём. Бабушка сегодня пирогов отменных испекла, собиралась сама за вами идти, чтобы позвать.
— Доброе утро, Егор! – улыбнулась Тося, щурясь от солнца. – Спасибо за приглашение, но я, наверное, не смогу к вам заглянуть.
— Из-за малыша? А вы берите Серёжу с собой, он, между прочим, очень понравился моей жене, она говорила про вашего мальчика ещё с час после того, как вы ушли.
— Я загляну к вам как-нибудь, - пообещала Тося.
— Приходите, бабушка тоже будет рада.
Тося с удовольствием пошла бы в гости, она любила живое общение, а сидеть одной в доме ей уже порядком наскучило, но Тося боялась вновь пропустить визит неизвестного гостя с инициалом «В.»
Тося смотрела вслед уходящему Егору и чувствовала, как в ней борется желание пойти к людям, в тепло, за стол с пирогами и страх снова пропустить тот самый визит. Незваный гость прочно засел в голове, отравляя даже минуты покоя.
«А может, ну его? — подумала она вдруг с какой-то отчаянной злостью. — Пусть приходит, пусть топчется у крыльца. В конце концов, не вор же он, в дом не ломится. Постоит, подождёт и уйдёт. А я буду с людьми, буду пить чай и отвлекаться от тяжких мыслей. Тётя Глаша не велела мне в четырёх стенах киснуть».
Решимость эта, впрочем, длилась недолго. Она снова подошла к окну, вглядываясь в дальний конец улицы, откуда мог появиться гость. Дорога, припорошенная свежим снегом, была пуста. Ни лошади, ни пешего.
Тося тяжело вздохнула и вернулась к сыну.
Время тянулось бесконечно долго. Она пыталась читать, но буквы сливались. Вязание валилось из рук. Даже забота о Серёже, которая обычно приносила успокоение, сегодня не спасала — малыш, словно чувствуя материнскую нервозность, капризничал и не хотел засыпать.
К обеду Тося решилась. Она закутала сына, накинула тулуп и решительным шагом направилась к дому бабы Нюры. Хватит! Если суждено сегодня встретиться с этим «В.», значит, встретится. А если нет — так хоть отвлечётся от дурных мыслей.
В доме бабы Нюры было шумно, людно и пахло так вкусно, что у Тоси перехватило дыхание. Стол ломился от угощений: румяные пироги с капустой и яйцом, ватрушки с творогом, жареная картошка с солёными грибочками. За столом сидели все — сыновья, внуки, правнук на руках у матери.
— Тосенька! Пришла! — всплеснула руками баба Нюра, увидев её в дверях. —Проходи, проходи скорее, раздевайся! Давай Серёжку-то, Настёна сейчас его примет.
Жена внука тут же с радостью подхватила малыша.
— Иди, Антонина за стол, не беспокойся. Я справлюсь и со своим, — кивнула она на своего пухлого карапуза, который мирно сидел на высоком стульчике, - и с твоим.
Тося, чувствуя, как спадает внутреннее напряжение, разделась и присела к столу. Ей тут же налили горячего, крепкого чаю, пододвинули блюдо с пирогами.
— Ты, может, картошечки с соленьями хочешь? – засуетилась старушка.
— Нет, спасибо, баба Нюра, - улыбнулась Тося. – Я только чайку с ватрушечкой.
— Кушай, Тося, кушай. Нет, ты гляди, по-моему, ты ещё похудела.
— Вам так только кажется, баба Нюра, - мотнула головой Тося. – А ватрушечка просто объедение.
— Мы пироги вместе с Настёной пекли, - ответила та. – Ох, повезло моему внучку с женой. Большая она мастерица!
— Ну, рассказывай, как одна управляешься? — спросил старший сын бабы Нюры, Иван, крупный мужчина с добрыми, чуть навыкате глазами. — Тяжело, поди?
— Справляюсь, — Тося пожала плечами. — Соседи помогают, за что им огромное спасибо. Баба Нюра больше всех помогает.
— Мать у нас такая, — усмехнулся второй сын, Николай. — Она всех к рукам приберёт. Ей бы волю дать — она бы всю деревню у себя в доме привечала.
— Цыц вам! — прикрикнула на них старушка, но глаза её при этом счастливо блестели.
Разговор лился легко и непринуждённо. Говорили о городе, о деревне, о ценах на рынке. Тося слушала, изредка вставляла слова и ловила себя на мысли, что улыбается. Впервые за последние дни улыбается искренне, без усилия. Правду говорят: на людях и горе легче.
Серёжа на руках у Насти сначала вертелся, хмурился, но потом, видно, понял, что мама рядом, и успокоился, уснул, пригревшись на тёплых руках.
— И какой ладный! — шепнула Настя, подходя к Тосе. — Спокойный. Мой сынок в его возрасте орал как резаный, сил не было. А этот — ангел.
— Ангел, — улыбнулась Тося. — Только когда плакать по-настоящему начинает – хоть уши закрывай.
За разговорами время пролетело незаметно. Однако Тося постоянно была начеку: она подходила к окну, из которого был виден её двор, и внимательно вглядывалась. Но нет, двор был пуст, гостя не было.
Часы пробили половину шестого, за окном начало смеркаться. Тося засобиралась домой, боясь темноты, боясь вновь остаться наедине со своими страхами.
— Может, останешься с ночёвкой? — предложила баба Нюра, видя её колебания. — Места всем хватит. А Серёжка с моим правнуком рядышком поспят.
Тося почти согласилась. Почти. Но в последний момент вспомнила слова из записки: «Я приеду снова». А если он приедет сегодня? Опять будет топтаться под дверями, ждать её, а её нет? Или вдруг решит, что с ней что-то случилось, и начнёт ломиться в дом?
— Нет, баба Нюра, спасибо, но пойду я. — Тося поднялась, принимая от Насти завёрнутого в одеяло сына. — Привыкла я уже к своему углу. Да и всё равно домой идти надо: куры-то некормленные.
— Ну, смотри, — баба Нюра не стала настаивать, но в глазах её мелькнуло беспокойство. — Ты это... ежели что — сразу беги. Мы тут все рядом.
— Спасибо, — Тося вышла в сени, где начала быстро одеваться.
В сени вышла Настя.
— Я только что говорила с Егором, - сказала она с горящими от счастья глазами. – Сказала ему: хочу ещё одного сынишку, такого же, как у Антонины. А муж мне: «Второй сын? А что? Давай!»
— От всей души желаю, чтобы у вас второй сыночек родился, - улыбнулась Тося.
— Я-то не собиралась больше рожать, - призналась Настя. – Очень тяжёлая у меня была первая беременность, роды тоже тяжёлые, почти сутки я маялась. Но, как увидела я твоего Серёжку, то решила: ещё одного малыша хочу!
— Надеюсь, что скоро у бабы Нюры будет уже два правнука, - ответила Тося.
— Хорошо бы… Может, тебя проводить?
— Не стоит. Что тут идти – соседний двор. Спасибо за тёплый приём…
На улице уже совсем стемнело. Тучи затянули небо, ни луны, ни звёзд не было видно. Тося почти бежала, прижимая к себе сына, хотелось поскорее нырнуть в свою калитку. Сердце колотилось где-то в горле. В темноте каждый куст казался притаившимся человеком.
Вот и заветная калитка. Тося толкнула её, вошла во двор и замерла.
На крыльце, прямо на верхней ступеньке, сидела мужская фигура. В темноте невозможно было разглядеть лица, только смутный силуэт. Мужчина, увидев, что во двор кто-то зашёл, поднялся, стряхивая с себя снег, который, видимо, уже порядком намело ему за шиворот.
Тося замерла. Ноги стали ватными. Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Она вцепилась в сына так, что он завозился и тихо пискнул во сне.
— Кто вы? Что вам от меня нужно? Я сейчас закричу! – на одном дыхании выпалила Тося.
— Не бойся, Тосенька, — раздался в темноте тихий, хрипловатый от долгого молчания голос. — Это же я. Я приехал…
