Тося проснулась среди ночи, прислушалась и ей показалось, что по дому кто-то ходит. Тосю обуял такой жуткий страх, что она дышать боялась. Кто это? Что ему от неё надо? Как он попал в дом, если дверь закрыта на засов? Выбил окно? Нет, не может быть, она обязательно услышала бы звон разбитого стекла.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/abWXaabYWw_SzlIE
Тося ещё раз прислушалась. Слух не подводил её: она по-прежнему отчётливо слышала какие-то шорохи. Слышала она и как Серёжа спокойно посапывает в своей кроватке, казалось, его ничего не беспокоило.
Полежав немного, Тося осторожно встала, стараясь не шуметь. На цыпочках она вышла из комнаты в коридор. Прислушалась. Кажется, звук стал тише.
Не включая свет, Тося наощупь прошла на кухню. Тихо. Только догорающие дрова потрескивают в печи.
Тося вернулась в свою комнату. Страх немного утих, но до конца не отпустил её. Прислушалась. Поняла, что источник шороха не здесь, не в избе, а где-то за окном. Опять кто-то ходит под её окнами? Тося подошла к окну и, не отдёргивая занавески, попыталась что-нибудь рассмотреть. Но за окном была лишь кромешная темнота – ни фигур, ни теней на снегу.
Тося вышла в сени, проверила засов, подёргала дверь – заперто. Оцепенение заметно спало, Тося вернулась в избу. Часы в тёткиной комнате пробили два раза.
Проснулся Серёжа, настойчиво требуя, чтобы мать покормила его. Тося не хотела включать свет, но в комнате было слишком темно. Вновь ощутив страх, Тося щёлкнула выключателем. Ночных занавесок на окнах не было, только тюль. Тося понимала: если под окном кто-то стоит, то она у него как на ладони.
От неприятного ощущения, что за ней кто-то может наблюдать, Тося поёжилась, взяла Серёжу из кроватки и вышла с ним в коридор, там и покормила.
Серёжа долго не засыпал, не плакал, а просто кряхтел и размахивал ручками. Тося ходила с ним туда-сюда по небольшому коридору, пытаясь укачать. Наконец, когда часы пробили половину четвёртого, малыш затих у груди, и Тося, осторожно переложив его на сгиб локтя, замерла, прислушиваясь.
Тишина. Даже ветер за окном стих, будто и он затаил дыхание. Тося вернулась в комнату, но свет включать не стала — так, в темноте, чувствовала себя безопаснее.
Облака разошлись, и в комнату стал пробиваться неясный свет луны. Тося села на кровать, прижимая к себе спящего сына, и долго смотрела в окно, на котором лунный свет рисовал причудливые тени от веток старого клёна.
«Кто же ты? — думала она о незваном госте. — Чего тебе надо? Друг ты мне или враг?»
Мысли путались, и Тося никак не могла уснуть. Когда часы пробили пять, Тося встала, подбросила в печку дров, посидела немного в раздумьях на кухне и вернулась в комнату.
Серёжа сладко спал, но Тосе по-прежнему не спалось, она слышала, как часы пробили шесть, затем полседьмого. Проснулся Серёжа, Тося покормила его. В этот раз малыш уснул достаточно быстро. Уложив сына, Тося уснула и сама.
Утро встретило её ярким солнцем, бьющим прямо в глаза. Она проснулась оттого, что затекло плечо — видно, так и проспала в неудобной позе, в халате. Часы отчётливо пробили десять раз.
«Вот я разоспалась» - вскочила Тося и только сейчас отчётливо вспомнила события ночи.
Ночной страх отступил, но оставил после себя неприятное беспокойство. Тося подошла к окну, выглянула, но свежих следов не увидела, только вчерашние.
«Похоже, ночью здесь никого не было, - решила она. – А как же шорохи? Я же отчётливо их слышала! Или… или мне это мерещится? Что же получается – я схожу с ума?»
Наспех одевшись, Тося выскочила во двор, чтобы задать курам. Свежих следов действительно не было, зато Тося могла не спеша, с холодной головой рассмотреть следы вчерашние. Следов было много. Кто-то действительно топтался здесь долго, ходил от крыльца к сараю, к поленнице, снова к крыльцу. Ждал? Или просто разглядывал дом?
— Не приходи больше, не приходи! — прошептала она, вглядываясь в глубокие вмятины. — Боюсь я тебя!
Тося быстро задала курам и побежала в дом, ещё в сенях услышав, что Серёжа плачет.
— Я здесь, сынок! Мама пришла! – крикнула она, на ходу скидывая с себя холодный тулуп.
Привычная утренняя круговерть затянула: печь, кормление сына, стирка пелёнок. Руки делали своё дело, а мысли всё время возвращались к вчерашнему незваному гостю.
Разделавшись с основной частью хлопот, Тося вошла в комнату, чтобы немного передохнуть. Серёжа спал, сладко посапывая.
Тося прислушалась и вдруг отчётливо услышала знакомый шорох. Тот самый шорох, который нагнал на неё жуткого страха ночью. Тося выглянула в окно и увидела, что за колышек, торчащий из сугроба, зацепился большой кусок рубероида – видно, откуда-то с крыши сорвало.
Трепещущийся на ветру рубероид и издавал тот самый звук, который перепугал Тосю ночью. Тося выдохнула с облегчением, от сердца немного отлегло.
«Вот я сама себе страхов надумала, - усмехнулась она. – Если каждого шороха бояться, так и правда с ума можно сойти».
Тося почувствовала, как разыгрался аппетит – впервые с момента смерти тёти Глаши, видимо, ночные переживания дали о себе знать.
Тося ощущала, что хочет есть не просто так, чтобы поддержать силы, а с настоящим, здоровым аппетитом. Она сварила себе немного картошки, достала солёных огурцов из погреба и с аппетитом поела, поглядывая в окно на колышущийся на ветру рубероид. На душе стало легко и спокойно.
Тося взглянула на часы – двенадцать.
«Значит, это был обед. Без завтрака я сегодня осталась» - подумала она.
После обеда Тося снова взялась за дневник тёти Глаши. Едва она открыла его, проснулся Серёжа. Держа сына одной рукой, другой рукой Тося торопливо листала тетрадь, ища то место, на котором она остановилась в прошлый раз.
Запись от апреля 1941 года гласила: «Семён вчера приходил злой, как черт. Говорит: "Мать опять про тебя гадости говорит. Я ей сказал, что если не перестанет, уйду из дому и всё равно на тебе женюсь, хоть с её согласия, хоть без него". Я испугалась: "Не надо, Сёмушка, не ссорься с матерью". А он мне: "Не могу я, Глаша, когда про тебя плохое говорят. Ты у меня самая лучшая". И обнял меня так крепко, что я все свои страхи забыла.
А сегодня утром пришла ко мне женщина одна, с соседней улицы. Шепнула, что тётка Марфа подговорила какого-то проезжего молодца, чтобы тот меня опорочил перед всей деревней. Будто он скажет, что я с ним гуляла. Я как услышала — свет померк в глазах. Ведь поверят же люди! А я кроме своего Семёна и не гляжу ни на кого.
Побежала я к Семёну в его деревню, рассказала всё. Он выслушал, побледнел и говорит: "Не бойся, Глаша. Я этого проезжего найду и поговорю с ним по-своему. А если мать не угомонится — заберу тебя и уедем мы отсюда. Пристроимся где-нибудь, работы мы с тобой не боимся, не пропадём". Ох, и страшно мне, и радостно. Неужели в скором времени стану я женой Семёна, и уедем мы из родных мест?»
Тося отложила тетрадь в сторону и задумалась. Тётя Глаша рассказывала ей только о том, какая у неё была неземная любовь с Семёном, а том, какие испытания проходила их любовь, не говорила. Тося думала, что всё у них было безоблачно, но дневник тёти Глаши говорил об обратном – Глафире и Семёну приходилось бороться за свою любовь.
Тосю вдруг осенило, что история тёти Глаши похожа на её собственную: молодой Глафире козни строила мать Семёна, а Тосе – мать Вити. Правда, была в их историях существенная разница: Глафира любила Семёна больше жизни, поэтому и боролась за него. А она, Тося, Витю не любит. Нет, любит, конечно, но только, как друга. Значит, нужно его окончательно забыть, отпустить. Тем более, у него появилась другая девушка…
Серёжа захныкал в соседней комнате, Тося подошла к нему, поправила одеяльце. Малыш смешно нахмурился во сне и снова засопел.
— Ничего, сынок, — прошептала Тося. — Мы с тобой сами справимся. Справимся вдвоём, никого нам не надо.
Она снова вернулась к дневнику, но читать дальше не стала — закрыла тетрадь и убрала в ящик. На сегодня достаточно. Слишком много всего навалилось: Верин приезд, разговоры о Вите, ночной страх, подробности тёткиной история любви. Надо переварить.
День пролетел незаметно. Тося отнесла кусок рубероида на помойку. Идти было далеко, нести тяжело, зато на душе стало легче – теперь ночь пройдёт спокойно.
Потом Тося возилась по хозяйству, кормила Серёжу, вязала ему пинетки. К вечеру, когда за окном начало смеркаться, она вдруг поймала себя на мысли, что прислушивается — нет ли шорохов? Но в избе и за окном стояла полная тишина.
Тишина эта была какой-то особенной — глубокой, спокойной, умиротворяющей. Даже ветер, который последние дни никак не унимался, словно выдохся и угомонился до утра. Тося подбросила дровишек в печь, согрела воды и решила, что нужно хорошенько вымыться.
Она встала в таз, обдалась тёплой водой и принялась намыливаться. Мыло пахло чем-то домашним, забытым — то ли травами, то ли детством. Тося закрыла глаза, позволяя тёплой воде стекать по телу, и вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей хорошо. Просто хорошо, без оглядки на прошлое и без страха перед будущим. Казалось, что тёплые струи воды смывают с неё всё плохое и тревожное.
Вымыв голову, Тося накрутила на мокрые волосы полотенце, накинула старенький, с заплатками, халат и села у печи — досушиваться. Огонь весело потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени. Тося смотрела на пламя и думала о бабе Нюре, о её сыновьях и внуках, о правнуке, которого скоро привезут. Хорошо, когда есть семья. Большая, шумная, дружная.
«А у Серёжи, кроме меня, никого, — кольнуло в груди. — Но ничего. Я ему и матерью буду, и отцом, и всей роднёй сразу. Лишь бы сил хватило».
Она уже собралась ложиться, как вдруг в дверь осторожно постучали.
Тося замерла. Сердце взвилось вверх и забилось где-то в горле. Часы показывали половину десятого — для деревенских это уже поздний вечер, время, когда порядочные люди сидят по домам и по гостям не ходят.
Тося, не помня себя от страха, вышла в сени. Стук повторился.
— Тося, открой, это я, — из-за двери раздался приглушённый мужской голос.
«Савелий Макарыч!» - узнала Тося, напряжение сразу спало. Она распахнула дверь и её обдало морозным воздухом.
— Добрый вечер. Что случилось, Савелий Макарыч?
— Здорово, Тоська. Супружница моя прихворнула. Не откажи в помощи, а.
— Проходите. Холодно, - поёжилась Тося.
Макарыч вошёл в сени.
— В общем, простудилась моя Танюха. Кашляет – сил нет слушать.
— Я даже не знаю, чем я могу помочь, - пожала плечами Тося.
— Так у Глафиры настойки на все случаи жизни имелись, от всех хворей она нашу деревню своими настойками спасала.
— Да, конечно. Настойки! – вспомнила Тося. – Они у тёти Глаши все подписаны. Пойдёмте в дом, Савелий Макарыч, сейчас я в погреб спущусь, найду настойку от кашля.
— Малец-то твой спит?
— Спит, - слегка улыбнулась Тося.
— Я подожду здесь, а то буду топать по дому, как медведь, разбужу твоего мальца.
— Не разбудите, проходите.
— Нет, Тоська, здесь я постою…
Тося спустилась в неглубокий погреб, который располагался под кухней, нашла там банку с надписью «от кашля» и вышла в сени.
— Вот спасибо! Спасла ты меня, Тоська! – просиял он, принимая из её рук банку. – Запилила меня моя супружница: поезжай, говорит, прямо сейчас за доктором, совсем меня кашель одолел. А куда я среди ночи поеду? Темно – хоть глаз выколи.
— Пусть тётя Таня скорее поправляется, - от всей души пожелала Тося.
— Поправится! Куда она денется. Через пару дней уже бегать будет, да меня ещё пуще пилить, - с досадой махнул рукой гость и развернулся, чтобы уйти.
— Савелий Макарыч, а вы вчера никого чужого в деревне не видели? – вдруг спросила Тося.
— Нет, не видел. А почему спрашиваешь?
— Да так… - Тосе не хотелось говорить о своих страхах.
— Нет, ты говори, Тоська. Ежели обидел тебя кто, так мы с местными мужиками враз с чужаком разберёмся.
— Да нет, никто не обижал, — Тося отвела взгляд. — Просто... следы вчера вокруг дома были. Мужские. Много. Я в это время у бабы Нюры была и не видела, кто ко мне во двор приходил. Подумала, может, кто из проезжих?
Савелий Макарыч нахмурился, поставил банку с настойкой на табурет и вышел на крыльцо. Тося, накинув на себя тёткину телогрейку и быстро запрыгнув в валенки, отправилась за ним. Старый тракторист присел на корточки, зажёг спичку, разглядывая следы, которые уже припорошило свежим снежком.
— Хм, — крякнул он, поднимаясь. — Ты не бойся, Тоська. Это не воры. Видишь, следы-то не от калош. В сапогах твой гость был. Подошва ровная, фабричная. Не самодельная. А размер небольшой — сорок второй, пожалуй. Деревенские мужики все сплошь и рядом в валенках ходят, кто с калошами, кто без. А тут – сапоги! Это городской.
— Городской? — Тосино сердце ёкнуло. — Откуда в нашей глуши городскому взяться?
— А вот это и мне интересно, — Савелий Макарыч почесал бородку. — Ты ежели что — сразу кричи. Я хоть и стар, а любого чужака в три погибели согну. Мы здесь своих в обиду не даём.
— Спасибо вам, Савелий Макарыч.
— Да не за что. Ты это... дверь на засов запирай. А я завтра с мужиками поговорю, может, кто видел чего.
Он ушёл, унося заветную банку с настойкой, а Тося ещё долго стояла на крыльце, вглядываясь в темноту. Городской. Кто бы это мог быть? Неужели... Нет, глупости. Не мог Валера приехать. Хотя… хотя этот адрес он знает. Но зачем? Зачем ему сюда ехать? Неужели, как говорила баба Нюра, одумался он?
Тося вернулась в дом, тщательно заперла дверь на засов и проверила все окна. Серёжа заплакал в комнате — требовал ночного кормления. Тося пошла к сыну. Кормила его, глядя в темноту за окном, и думала, думала, думала...
В избе было тихо, под окнами тоже никто не ходил. Но Тося почти не спала. Всё ворочалась, прислушивалась много раз вставала к сыну, кормила, пеленала, а под утро, когда Серёжа затих, задремала тревожным сном.
Разбудил её настойчивый стук в дверь. Яркое февральское солнце уже вовсю заливало комнату. Тося глянула на часы — половина десятого! Опять проспала!
— Иду! — крикнула она, на ходу запахивая халат и поправляя растрёпанные волосы.
На пороге стояла запыхавшаяся баба Нюра, раскрасневшаяся с мороза, но с таким сияющим лицом, что Тося сразу поняла — случилось что-то очень хорошее.
— Тоська, милая! — затараторила старушка, переступая порог. — Мои дорогие пораньше приехали! Представляешь? Не стали дожидаться, когда снег сойдёт, с утреца сегодня заявились! На машине грузовой приехали! Застряли они неподалёку от нашей деревни, благо, Макарыч спас! На своём тракторе вытащил он их! Ох, радость-то какая! Я хотела сразу бежать к тебе, да рановато было, думаю, негоже будить, ты с малым дитём.
— Кто приехал? — не сразу поняла Тося, всё ещё пребывая в полусне.
— Сыновья мои! С внуками! И правнука привезли! Ой, Тоська, такое счастье! Такой карапуз — загляденье! — Баба Нюра всплеснула руками. — Я, как увидела их всех, аж зарыдала от радости.
— Я так рада за вас, баба Нюра! — Тося обняла старушку, чувствуя, как та дрожит — то ли от холода, то ли от переполнявших её чувств. — Так рада!
— Я чего прибежала-то, — спохватилась баба Нюра. — Ты приходи сегодня в обед, я стол накрою. Хочу, чтобы ты с моими познакомилась.
— Ой, баба Нюра, неудобно как-то... — засмущалась Тося. — Там ваша родня будет, а я чужая...
— Какая ж ты чужая? — возмутилась старушка. — Как по мне, соседи – это люди близкие. А хорошие соседи – так ещё ближе. Ты мне за эти дни столько помогала! Приходи, не стесняйся. И Серёжку бери, конечно. Вместе с внуком жена приехала, она поможет с ним, если что. Приходи к часу, ждём…
— Хорошо, — улыбнулась Тося. — Приду. Спасибо за приглашение.
Баба Нюра уже собралась уходить, как вдруг остановилась, внимательно глянув на Тосю.
— А чего ты такая бледная, девонька? Ночью не спала?
— Да, как-то плохо спалось, - призналась Тося.
— Опять тревожишься? Больше к тебе никто не приходил?
— Нет, не приходил. Свежих следов не было.
— Ну, и забудь. Знать, не придёт он к тебе больше…
— Не придёт… - эхом повторила Тося.
Баба Нюра ушла, а Тося осталась стоять посреди сеней. Но стоять было некогда, нужно было заниматься делами. Время почти десять, а куры до сих пор не кормлены, так и нестись перестанут. А что подумает про неё тётя Глаша, если она видит её оттуда, с небес?
Ближе к двенадцати Тося начала собираться к бабе Нюре. Достала из шкафа своё единственное приличное платье — тёмно-синее, с белым воротничком, которое перед поездкой в Москву покупала. Всё-таки, к бабе Нюре городская родня приехала, не пойдёшь же в халате с заплатками.
Тося боялась, что не влезет в платье, но нет, оказалось, что после родов она совсем не располнела. Тося причесалась, заколола волосы, закутала Серёжу в тёплое одеяло.
— Ну что, сынок, пойдём в гости? — шепнула она малышу, который смотрел на неё своими синими-синими глазами. — Людей посмотрим, себя покажем.
Баба Нюра встретила их на пороге — нарядная, в цветастом платке и отутюженном платье. Дом гудел голосами, пахло пирогами и жареным мясом.
— Проходи, проходи, не стесняйся. Мои все на кухне собрались. Сейчас я тебя познакомлю.
За большим столом в кухне сидело много народу. Тося смущённо огляделась. Два коренастых мужчины, очень похожих друг на друга, — видимо, сыновья бабы Нюры, — поднялись ей навстречу. Рядом с ними трое мужчин помоложе - внуки. А на руках у молодой темноволосой женщины сидел пухлый карапуз — правнук, в котором баба Нюра души не чаяла.
— Это моя соседка, Тося, — представила баба Нюра. — Она мне тут помогает, спасительница моя. А это Серёжка, сынок её.
— Ой, какой хорошенький! — всплеснула руками жена внука, подходя поближе. — Сколько же ему?
— Три недели, — тихо ответила Тося.
— Да вы проходите, садитесь к столу. Давайте я малыша вашего подержу.
Тося немного колебалась, но баба Нюра согласно кивнула, и она передала Серёжу в надёжные руки молодой женщины.
Время пролетело незаметно. Говорили о том о сём. Тося сначала стеснялась, но потом втянулась в разговор, даже смеялась вместе со всеми над какими-то городскими историями внуков бабы Нюры.
Ближе к четырём часам Тося засобиралась домой — Серёжа начинал капризничать, устав от впечатлений.
Войдя в свой двор, Тося чуть не потеряла дар речи: опять следы. Много. Те же самые. Ещё больше Тося испугалась, когда увидела торчащую из двери записку. Дрожащей рукой она взяла листок, развернула. Крупным, корявым почерком было написано всего несколько слов:
«Тося, я второй день пытаюсь тебя увидеть. Жду-жду, а тебя всё дома нет. Я приеду снова. В.»
В.
Одна буква. В. Валера или Витя?
Тося сложила листок пополам, чувствуя, как бешено колотится сердце. Кто же из них топтался под окнами, кто ждал её, когда она была у бабы Нюры?
Войдя в дом и уложив Серёжу, Тося перечитывала записку снова и снова, пытаясь понять по почерку, кому он принадлежит. Но, судя по всему, записку писали на весу и почерк вышел настолько корявым, что разобрать, кто писал это послание, не представлялось возможным.
В.
Тося задумалась на секунду – кого бы она хотела увидеть – Витю или Валеру? Ответа на этот вопрос не было.
Тося взглянула на спящего Серёжу – все его черты лица напоминали Валеру. Похоже, что от неё сыну ничего не досталось. Совсем ничего.
Тося вздохнула и спрятала записку в карман халата. Мысли путались, было тревожно и как-то зябко, хотя в избе топилась печь.
До самого вечера она ходила сама не своя. Покормила кур, прибралась в доме, даже попыталась читать тёткин дневник, но строчки расплывались перед глазами. Тося то и дело подходила к окну, вглядывалась в сумерки, прислушивалась к каждому шороху. Но за окном было тихо.
Серёжа, словно чувствуя материнское беспокойство, капризничал, плохо брал грудь, плакал без видимой причины. Тося носила его на руках, баюкала, но ничего не помогало.
— Ну что ты, маленький? — шептала она, целуя тёплый лобик сына. — Что с тобой?
К ночи малыш наконец угомонился и заснул. Тося прилегла на свою кровать, не раздеваясь, — так, в халате, прислушиваясь к ночной тишине. Тишина была обманчивой: в ней чудились шаги, скрип половиц, чужое дыхание.
Она задремала под утро, а когда открыла глаза — за окном уже серел рассвет. Часы показывали половину восьмого. Серёжа спал, и Тося решила быстро сбегать к Макарычу — спросить, как его жена, а заодно узнать: не выяснил ли он, кто из чужих приезжал в деревню?
