Памяти моих бабушек и дедушек посвящается.
Март 1926 года на станции станции Пролетарская был холодный. Пронизывающий ветер гнал от Маныча сырость, под ногами хрустела подмёрзшая грязь. У телег толпился народ: переселенцы сходили с поезда, развязывали узлы, оглядывались — где им теперь жить. Отсюда им предстояло идти дальше — в станицу Платовскую (Будённовскую), за тридцать вёрст в степь.
На перевёрнутом ящике стоял человек в кубанке. Невысокий, жилистый, с острым, как у коршуна, взглядом. Это был Иосиф Васильевич Голопяткин — из большой семьи: девять братьев да одна сестра. Родом они были со среднего Дона, со станицы Тацинской. Дорога привела в приманычские степи, где гонял беляков Иосиф в коннице Семёна Будённого.
Говорил он просто, по-казачьи смягчая окончания:
— Земля тута есть. Только она ленивых не любить. Кто работать станеть — того и прокормить.
Толпа гудела.
— А паи как делить будете?
— Чтоб опять начальству всё не досталось!
Кто-то засмеялся. Кто-то ругнулся. У лавки две кумушки шептались, прикрыв рот платками:
— Это ж тот самый Голопяткин.
— Который племянников в приют сдал?
— Сначала землю на себя записал, а потом и детей обратно забрал.
— Так родня-то на дыбы встала. Совестили его.
— Ну… хоть не пропали сироты.
В стороне от толпы вертелся мальчишка. Щупленький, в длинной чужой телогрейке. Это был Александр (Шура) Голопяткин. Сирота.
Его отец, тацинский казак Терентий Голопяткин, любил жить широко — выпить, погулять. Мать, Татьяна Нестеренко, была из зажиточной казачьей семьи. Родители её против брака были — знали характер Терентия. Но она всё равно пошла за ним, так уж любила непутёвого Терёху.
А потом пришёл тиф. Шурке было всего шесть лет, когда умерли и отец, и мать. Остался он с младшей сестрой Василисой. Их взял в дом дядька — Иосиф. Правда, жизнь у сирот была не сладкая. Шурка это знал. Он много чего знал. Например, что если дядька привезёт домой корзину винограда — своих детей позовёт, а его с Василисой выставит за дверь.
Но и голодной смертью не дал пропасть. И на том спасибо. Сейчас Шурке было двенадцать. Он сидел на колесе телеги и что-то быстро выводил на клочке бумаги огрызком карандаша. Рисовал. Лошадиную морду. Казака в папахе. Женщину с ребёнком на руках. Он всегда внимательно смотрел.
И вдруг услышал за спиной голос:
— Шурка! Ах ты бездельник!
Это был дядька. Шурка вскочил. Батяг у Иосифа был в руке наготове, и мальчишка, не раздумывая, метнулся между телег. Он проскочил так быстро, что плечом задел женщину. Та пошатнулась. На руках у неё был свёрток.
— От жэ ш бисова дытына! - воскликнула она.
Это была Ксения Денисовна Чуб. В одеяле пискнула крошечная девочка — Поля. Ей было всего два месяца. Шурка на секунду остановился. Посмотрел. Большие пронзительные тёмные глаза мальчишки встретились с усталым взглядом женщины. Потом он нырнул под телегу и затих там, прижав к груди клочок бумаги с рисунком.
Сверху всё ещё гудел митинг. Спорили о земле. О власти. О новой жизни. Шурка лежал в пыли и смотрел сквозь спицы колеса на мартовское небо. Он ещё не знал, что впереди у него будет:
- Средняя Азия.
- Портрет Сталина
- Финская
- Сталинград
- Прага.
Что он станет лучшим фотографом в округе. Что в его снимках будут лица и судьбы. И что через двадцать один год судьба снова вернёт его сюда, чтобы встретить и полюбить ту самую девочку, которая сейчас спала у матери на руках.
Ветер гнал по станции пыль. А люди постепенно собирались в дорогу — в станицу Платовскую, за тридцать километров степи. Туда, где их ждала новая жизнь. И новая судьба.
Продолжение следует.
