К 100-летию Полины Тимофеевны Голопяткиной (Чубовой)
Моим бабушкам и дедушкам — с благодарностью.
Станция Пролетарская стояла низкая, степная, прижатая к ветру. Деревянное здание с потемневшими досками, узкий перрон, несколько мужиков у телег да подводы с быками — вот и весь вокзал. Даль вокруг лежала открытая, безлесая, и воздух здесь пах сухой травой и ещё чем-то новым, незнакомым. По ночам здесь ещё держался мороз, днём солнце поднималось выше, но тепла не давало — ветер гулял свободно, без преград.
Поезд остановился коротко, с тяжёлым выдохом пара. Люди сходили осторожно, прижимая к себе узлы и детей.
Среди них была Ксения Денисовна Чуб.
Она сошла последней, придерживая рукой лоскутное одеяло, в которое была укутана двухмесячная девочка. Полюшка спала, не ведая ни дороги, ни голода, ни чужой земли. На Ксении была тёмная шерстяная юбка, старый, но аккуратно заштопанный жакет, поверх — тёплая шаль, стянутая под подбородком. Лицо её было скуластое, обветренное, с глубокими складками у рта — не от возраста, от жизни. Глаза — глубокие, пристальные. Такая женщина не плачет при людях.
Рядом сгрудились дети. Соня — уже взрослая, худенькая, в платочке, завязанном по-девичьи аккуратно. Она держалась прямо, как будто понимала больше других. Марфа, пятнадцатилетняя, высокая, с мягкой улыбкой и серьёзным взглядом — в длинной тёплой юбке, в поношенном полушубке, держала за руку Машу, она смотрела внимательно, без детской суеты.
Миша и Коля — в коротких куртках, подпоясанных ремешками, в стоптанных сапожках; они переминались с ноги на ногу, втягивали головы в воротники, но всё равно вертели шеями — новое место манило. Илья, чернявый, с внимательными глазами, стоял чуть поодаль, прижимая к груди узелок.
Они не знали, что двоим этим мальчиков суждено прожить недолго. Тогда никто этого не знал: старая груша, весной белая, как облако. Под ней — два маленьких холмика. Один сын сошёл кровью — тихо, без крика. Второй, погодок, затосковал так, что не стало его вскоре. Ушли кровиночки в сухую незнакомая землю...
Ксения оглядела степь. Пусто. Широко. Чужо. И память — как это бывает в дороге — поднялась сама.
Вспомнился и тот день, когда Тимофей пришёл свататься. Молодой, серьёзный, в чистой рубахе. И как мать её выкатила на порог гарбуза — отказ. Тыква глухо покатилась по доскам - тяжёлая, оранжевая, глухо ударилась о сапог. Срам тогда был, горечь. А она стояла у окна за занавеской и знала: всё равно его выберет! Почему родители были против — так и не сказали. Может, родство дальнее, может, страхи свои. Тогда никто не думал о болезнях. Думали, как выжить...
Жизнь распорядилась по-своему. Отдали замуж за Никанора Стадника. Крепкий хозяин. Родились Соня, Илья. Потом война, Первая мировая — и ни письма, ни могилы. Пропал. С тех пор Илья - как живое напоминание: чёрные глаза, стать, цыганом прозвали — весь в отца.
У Тимофея — своя беда: жена умерла, троих детей оставила. Пятеро сирот на двоих. Кто им запрет чинить станет? Соединили свои горести, как узлы в один мешок, да и пошли вместе. Не с радости — с упрямства жить. Свели пятерых детей в один дом. Потом ещё родили. И теперь вот — в дороге, бегут от голода.
Ксения встряхнулась. Ветер ударил в лицо, пахнул сухой землёй. «Вертаемся, — хотелось крикнуть. — На Украину вертаемся… Там хоть груша родная стоит…»
Женщина перевела взгляд на мужа. Тимофей Степанович стоял у подводы с быками. Лицо спокойное, губы сжаты привычно — не от злости, от сдержанности. Он приехал сюда раньше, с сыном Иваном, ещё зимой, землю посмотреть. И теперь двигался уверенно, без суеты: принимал узлы, поправлял упряжь, целовал детей — каждого одинаково. И своих, и её. И общих.
Ксения шагнула к нему, передав Полюшку Соне.
— Ты куда нас привёз, Тимофей?.. — голос её дрогнул, хоть она и старалась держаться.
Он посмотрел на неё прямо.
— Земля тут хорошая. Рыба в Маныче есть. Скотине раздолье. Проживём.
Не спорил. Не оправдывался. Просто начал грузить баулы. Ветер тянул шаль с Ксениных плеч. Она крепче запахнулась, ещё раз оглядела степь — и вдруг почувствовала не страх, а упрямство. Не впервой начинать с нуля. Полюшка во сне тихо вздохнула.
Степь лежала открытая, равнодушная. Но земля уже знала: эта семья останется. Здесь будут трудиться. Здесь будут рождаться дети. Здесь появятся ещё Прасковья и Леонид — последыш, когда Ксении будет сорок два. Здесь судьба расправит им плечи и проверит на прочность.
А пока — март 1926 года. Маленькая станция Пролетарская. Ветер. Подвода с быками. Узлы. Дети, ещё не знающие, что связаны друг с другом навсегда. И где-то рядом, на этом же перроне времени, уже стоят другие — те, о ком я ещё расскажу. Они тоже пока дети...