Не родись красивой 151
Петя проснулся через какое-то время, поначалу тихо повозился, потом стал подавать тревожные звуки, собираясь заплакать. Лёля тут же взяла его на руки, покачала, прижала к себе.
— Ну-ну… Петечка… — зашептала она. — Сейчас, сейчас…
Она ловко проверила пелёнки, что-то поправила, и, не делая из этого события, снова устроила мальчика удобнее. Петя покряхтел, посопел и, кажется, смирился.
Кондрат смотрел на это с тем самым внутренним удивлением, которое он уже не пытался скрывать.
— У вас… всё так просто получается, — сказал он.
— Как то само собой, — мягко ответила Лёля. —И вы научитесь. Рано или поздно. Вы же упрямый.
Он усмехнулся, но возражать не стал.
К вечеру поезд вьехал на станцию большого города.
— Надо молоко искать, — Кондрат поднялся.
Лёля кивнула и крепче прижала Петю.
— Идите. Я с ним побуду.
Кондрат задержался на секунду, будто хотел сказать что-то ещё. Взгляд у него стал серьёзным.
— Вы… правда, не против?
— Правда, — спокойно ответила Лёля. — Только идите быстрее. И спросите сразу, где молоко, не бегайте по всей станции.
Кондрат согласно кивнул. На платформе было людно. Шум, голоса, пар из-под колёс. Лёля осталась в вагоне, у окна, с Петей на руках. Мальчик снова начал беспокоиться . Лёля гладила ребенка по спине, тихо приговаривала:
— Папа скоро… сейчас принесёт… мы подождём…
Петя постепенно затих. Лёля увидела, как Кондрат шел вдоль выстроившихся в ряд, торговцев. Потом исчез в толпе и снова появился — уже с чем-то в руках.
Лёля ждала, не отрывая глаз от двери. Поезд был готов ехать дальше, пассажиры потянулись на свои места. Кондрат влетел в вагон — запыхавшийся, но довольный.
— Нашел, — коротко сказал он и показал бутылку.
Лёля облегчённо выдохнула.
— Ну вот. Видите — справляетесь.
Кондрат посмотрел на неё так, будто хотел сказать что-то грубое. Но вместо этого просто сел рядом, осторожно взял ребёнка — не надолго, чтобы ощутить его вес, его тепло, — и тихо сказал:
— Справляюсь, но плохо. Ладно, давайте лучше будем ужинать.
Вместе с молоком Кондрат принёс хлеба, варёной картошки, огурцов и большую солёную рыбу. Лёля только ахнула про себя: вот же человек — молчит, хмурится, а заботится по-настоящему.
— А вот это вам, —Кондрат протянул ей что-то небольшое, завёрнутое в серую бумагу.
— Что это? — Лёля подняла глаза.
— Посмотрите.
Леля развернула бумагу. Внутри лежал небольшой кусок халвы. Лёля когда-то пробовала её, но это было давно.
Лёля сглотнула. Вдруг поняла, как сильно хочет есть. А уж халвы попробовать – тем более. Отломила совсем чуть-чуть, положила на язык. Халва тут же растаяла — сладостью, тёплым вкусом, таким густым и мягким, что у Лёли даже глаза сами закрылись.
— Что, вкусно? — спросил Кондрат.
— Очень…- как-то мечтательно улыбнулась Лёля, и в этой улыбке были и благодарность, и детская радость от неожиданного.
Она посмотрела на Петю, который лежал тихо, глазел на них, будто тоже ждал вкусного.
— А давайте дадим Петечке. Пускай он тоже попробует.
Лёля отломила крохотный кусочек и осторожно сунула в детский ротик. Петя сразу распознал вкус — причмокнул, глаза оживились. Тут же потянулся ручкой, требуя ещё, будто понял: вот оно, сладкое счастье, давай еще.
— Нет-нет, дружок, — мягко сказала Лёля.
Она убрала халву, завернула обратно в бумагу, пряча не только сладость, но и соблазн.
— Тебе сначала молока надо покушать и хлебушка. Нам бы хлеба в молоке размочить — можно было бы Петечку накормить.
Она посмотрела на Кондрата — прямо, спокойно, по-деловому, будто они уже не случайные попутчики, а люди, которые вместе несут одну заботу.
Кондрат тут же встал.
— Сейчас пойду разузнаю, может, удастся найти какую-нибудь чашку, — сказал он и вышел.
Лёля осталась с Петей. Женщина, что села на этой станции и всё наблюдала, Кашлянула, потом не удержалась.
— Муж у вас какой заботливый и хороший, — проговорила она.
Щёки у Лёли вспыхнули мгновенно. Она ничего не ответила, только крепче прижала Петю к себе и сделала вид, будто занята пелёнкой. Ей было неловко. Слова женщины звучали вроде бы доброжелательно, но ставили её в чужое положение.
Кондрат вернулся быстро. В руках у него была кружка и даже ложка. Он протянул их Лёле.
— Такая подойдёт?
Лёля уверенно кивнула:
— Конечно.
Женщина опять не смолчала. Теперь уже обратилась к Кондрату, будто получила право говорить вслух всё, что думает:
— Я вот говорю вашей жене, что вы, наверное, человек решительный, а с женой и ребёнком — такой заботливый. Любо-дорого посмотреть.
Кондрат бросил взгляд на Лёлю. Та опустила глаза. Он понял всё сразу — и её смущение, и то, как эта “добрая” разговорчивость давит.
— Всяко бывает, — сухо ответил он женщине.
И тут же отвернулся, повернувшись к ней спиной. Женщина намёк поняла и умолкла. Посидела ещё немного, посопела — и вскоре перебралась на другое место, подальше. Лёле и Кондрату сразу стало легче, тише, свободнее.
Лёле такое положение вещей очень нравилось. Ей было спокойно, что рядом человек, который умеет одним движением поставить границу и не объясняться.
Она чувствовала в Кондрате мужскую силу — не показную, не громкую, а ту, что защищает. Чувствовала и его внутреннюю искренность и заботу. Он прятал их глубоко. И всё же время от времени они прорывались наружу — в коротком взгляде, в том, как он молча двигал кружку ближе, как поправлял узелок, как прикрывал корзинку от сквозняка. И это вызывало у Лёли улыбку: тёплую, тихую, без лишних слов.
Ей хотелось знать о нём больше. Но Кондрат был скуп на слова. Говорил мало и только по делу.
На каждой станции Кондрат выходил на улицу и обязательно что-то приносил: то лепёшку, то хлеба, то огурцов. Делал это быстро, без лишней суеты. Лёля принимала, благодарила глазами, тихим “спасибо”, и он только кивал, будто не стоило и упоминать.
Халву, завёрнутую в серую бумагу, Лёля берегла особенно. Берегла даже не столько для угощения, сколько для памяти. Ей никто никогда не делал подарков. А тут такая роскошь.
Правда, понемножку она всё же давала халву Пете. Петя был очень доволен. Он громко чмокал, пускал слюни и требовал ещё, тянул ручку — настойчиво, серьёзно, будто знал: это его законное счастье.
Несколько дней пути пролетели незаметно. Дни складывались один к одному легко, как страницы, которые переворачиваются сами. Да, дорога выматывала неудобствами. Но в глубине души Лёля ловила себя на странной мысли: ей хотелось, чтобы эта поездка длилась бесконечно.
Каким-то волшебным образом дорога делала её и Кондрата ближе. Не словами — делом. Ребёнок объединял. Заставлял решать общие задачи. Давал темы для коротких разговоров и даже для молчания — такого, в котором было понимание.
Лёля тютюшкала Петю, прижимала к себе, качала. А одним вечером сказала:
— Завтра нам с тобой придётся расстаться… Поезд приедет в Ельск, и больше я тебя, Петечка, не увижу…
Она говорила это не драматично, не нарочно — просто как правду, которая уже ждёт впереди. И чем ближе становился этот завтрашний день, тем чаще она ловила себя на том, что проговаривает его, будто заранее привыкает.