Август в этом году выдался сухим и звонким. Пшеница стояла стеной — тяжелая, налитая, золотая до рези в глазах. Демьян вел комбайн четвертую смену подряд, почти без сна. Гул мотора въелся в кости, вибрация отдавала в поясницу, но он держался — бригадир просил потерпеть до выходных, пока погода стоит.
Он был здесь первым. Лучший тракторист, гармонист, душа компании — это всё про него. На току девки украдкой стреляли глазами в его сторону, мужики уважительно здоровались за руку, а председатель, бывало, совета спрашивал. Демьян знал цену земле, знал цену технике и знал, почем нынче хлеб. Руки у него были крепкие, в мозолях , но на гармони они ложились легко, вынимая из мехов такую тоску, что у старух на завалинке слезы наворачивались.
В то утро Галина вышла затемно. Надо было успеть подоить корову, управиться по дому и к открытию библиотеки прибежать. Она шла с полными ведрами воды от колодца, когда услышала знакомый рокот. «Демухин комбайн», — определила она на слух. Она всегда знала, где он, даже если не видела. В школе они сидели за одной партой, и она, тихая и незаметная, таскала ему учебники, когда тот прогуливал, и списывать давала. А он даже не замечал. Для него она была просто Галка , с косичками, вечно уткнувшаяся в книжку.
Сейчас ей было двадцать три, и она всё так же была незаметна. Работа в библиотеке, огород, мать-инвалид. Единственная радость — вечером, когда в клубе танцы, послушать, как Демьян играет. Он на нее никогда не смотрел. Не до того было.
Встретились они у колодца в четыре утра, когда небо только начинало сереть, а над рекой стелился туман, пахнущий тиной и намокшей полынью.
— Демьян, ты бы поспал хоть, — сказала она, опуская ведро в скрипучий сруб.
Он обернулся. Заросший щетиной, глаза красные...Усмехнулся:
— Галка? Ты чего в такую рань?
— Да...Дел много... А ты смотри, усталость — она коварная.
— Ничего, — махнул он рукой. — Техника старая, правда, того и гляди развалится. Вчера сцепление барахлило. Дай, думаю, воды попью перед рейсом.
Она протянула ему ведро.Он пил жадно, вода текла по подбородку, капала на выцветшую майку. Галя смотрела на его кадык, на крепкую шею, и сердце колотилось где-то в горле.
— Ну, бывай, — козырнул он и пошел к комбайну, огромной рыжей махине, стоящей на краю поля.
— Демьян! — крикнула она вдогонку. Он обернулся. — Хорошего дня!
Он опять усмехнулся и полез в кабину.
***
К обеду припекло. Воздух дрожал над стерней. Демьян давно скинул майку, спина блестела от пота, въедливая полова набилась за шиворот, зубы скрипели на пыли. Он вёл седьмой круг, когда услышал, что-то щелкнуло. Звук был нехороший, металлический, будто лопнула струна. Комбайн дернулся и встал.
— Твою ж дивизию, — выругался Демьян, спрыгнув на землю.
Он залез под жатку, чтобы посмотреть привод. Вал должен был крутиться, но заклинило намертво. Он толкнул его ногой, потом рукой, пытаясь расшатать. Грязь, масло, солома — всё смешалось. Он не заметил, как сорвало стопор. Не заметил, как огромный, многотонный механизм дрогнул и пошел вниз, освобождая зажатый узел.
Удар пришелся по ногам. Вернее, по левой ноге.
Воздух вышел из легких со свистом. Сознание не потерял — только почувствовал дикую, выворачивающую наизнанку боль, от которой потемнело в глазах. Он попробовал выдернуть ногу, но понял, что ее, по сути, уже нет. Там, куда он смотрел, было месиво из крови, раздавленной плоти и белых осколков кости, перемешанных с землей и соломой.
«Вот и всё», — почему-то спокойно подумал он.
***
В районной больнице пахло хлоркой и сухой горчицей (давали обед). Демьян очнулся после наркоза и первым делом опустил руку вниз. Там, где должно было быть колено, была пустота. Культя, туго замотанная бинтами, лежала на подушке, чужая и неживая.
Он смотрел в потолок и считал трещины в побелке. В коридоре плакала мать. Голос у нее был тонкий, завывающий...Демьян зажмурился.
Первые дни к нему ломились мужики из бригады, председатель приходил, участковый. Демьян никого не пускал. Лежал лицом к стене и молчал. Ему приносили передачи, которые он не ел. Медсестры боялись его — он огрызался, мог швырнуть стакан, если ему казалось, что его жалеют.
Сломанная судьба — это когда ты еще дышишь, а внутри уже всё сгнило. Он думал о том, как будет жить. Как будет выходить на крыльцо, а бабы будут отводить глаза. Как мать, и без того надорванная, будет все делать сама... Как никто никогда не попросит сыграть на гармони, потому что какая теперь гармонь, когда он — полчеловека?
На десятый день, когда его уже перевели из реанимации в обычную палату, дверь тихо скрипнула. Демьян лежал с закрытыми глазами, думая, что пришла санитарка.
— Демьян, — тихо позвали.
Он открыл глаза. В дверях стояла Галина. В руках она мяла старенькую косынку, в глазах — испуг и решимость одновременно. На табуретку, стоящую у койки, она поставила банку с парным молоком, прикрытую марлей, и положила стопку книг.
— Ты чего пришла? — спросил он глухо.
— Проведать, — ответила она, не поднимая глаз. — Мать твоя совсем с ног сбилась. Я ей по дому помогаю. А это... это тебе. Книги. Чтоб не скучал.
— Мне ничего не нужно! — Демьян криво усмехнулся.
Она не уходила. Села на краешек стула, теребя косынку.
— Ты не злись. Я просто... я рядом буду.
— Не надо, — отрезал он, отворачиваясь к стене. — Не нужны мне сиделки. Иди. И не смей больше приходить. Слышишь? Не смей!
Он ударил кулаком по тумбочке так, что банка с молоком жалобно звякнула. Галина вздрогнула. Она встала, поправила книги и тихо, как мышка, выскользнула за дверь. Только в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, она дала волю слезам.
А в палате Демьян лежал, глядя в одну точку. Пахло от банки парным молоком, детством, покоем, всем тем, чего у него больше никогда не будет. И от этого запаха хотелось выть.
***
Выписали его через месяц. Сентябрь уже тронул тополя желтизной, по утрам землю стягивало хрупким ледком. Демьяна привезли на стареньком «уазике» фельдшера. Из машины он выбирался сам, кое-как, стиснув зубы, на костылях. Левая штанина была подвернута и заколота булавкой — пустота под ней казалась ему позорнее любой раны.
Мать встретила на крыльце, всплеснула руками и запричитала. Демьян рявкнул так, что она притихла и только мелко крестилась ему в спину.
Демьян рухнул на кровать, бросив костыли на пол. Комната была та же, где он рос, — с выцветшими обоями, этажеркой с книгами и гармонью в углу. Гармонь сиротливо пылилась, меха ссохлись. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает черная, липкая злоба.
Первые дни он почти не вставал. Мать — Анна Фёдоровна, сухая, согнутая работой старуха, — таскала ему еду, меняла постель..Он молчал. Когда она пыталась заговорить, огрызался. Один раз ударил кружкой об стену — грохот получился такой, что соседская собака залаяла.
— Сынок, да что ж ты делаешь-то? — шептала мать, собирая осколки.
— Не сынок я тебе больше, — глухо отвечал он. — Обуза я тебе. Инвалид проклятый.
По ночам он не спал. Лежал и слушал, как за стеной вздыхает мать, как скребутся мыши, как где-то далеко, на краю села, лают собаки. Думать ни о чем не хотелось, но мысли лезли сами. Как он теперь? На что жить? Пенсия — копейки. А он мужик...
Через неделю после возвращения в дверь постучали.
— Демьян, там это... Галя пришла, — робко сказала мать, просовывая голову в комнату.
— Гони, — коротко бросил он, не оборачиваясь.
— Так она с книжками. Говорит, тебе скучно, почитает вслух. Может, пустишь? Не чужая вроде...
— Сказал — гони!
Мать исчезла. За дверью послышались приглушённые голоса, потом скрипнула калитка.
Галина ушла. Но на следующее утро пришла снова.
Она не ломилась в дом. Появлялась во дворе, молча бралась за дела. Натаскала воды из колодца... Помогала мыть посуду. Вытрясла половики во дворе...
Демьян слышал эти хлопки и скрип ухватов. Лежал, стиснув зубы.
— Мать! — заорал он на третий день. — Выгони ее.. Чего она как привязанная?
— Дак она... она помочь хочет, Демьяша, — робко оправдывалась мать. — Мне же легче. Спина-то вон как болит, а она и воду, и в огороде..
***
В субботу зарядил дождь. Мелкий, противный, осенний. Демьян сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в окно. Стекла текли мутными ручьями, за ними качались мокрые ветки яблони. Костыли стояли в углу, он даже не пытался на них встать — казалось, проще умереть, чем ковылять по комнате, как калека.
Дверь скрипнула. Вошла Галина.
На этот раз она не спросила. Зашла, стряхнула с платка капли, поставила на стол сумку. В сумке звякнули банки.
— Ты чего без стука? — зло спросил Демьян.
— А ты чего людей шугаешь? — ответила она тихо, но твёрдо. — Я молока принесла. Сметану. Мать твоя просила.
— Мать, мать... — передразнил он. — Спасительница моя. Убирайся, Галка. Не смотри на меня.
— А я и не смотрю, — она действительно отвернулась, принялась выкладывать банки на стол. — Я слушать пришла.
— Чего?
— Книгу принесла. «Тихий Дон». Ты же в школе не дочитал, помнишь? Всё на танцы бегал. А там дальше интересно, про Григория, про войну...
— На кой мне твой Дон? — Демьян сжал кулаки, чувствуя, как закипает привычная злость. — Ты что, не видишь? Ноги у меня нету! Какой я тебе читатель? Полено я теперь, обрубок!
Он ударил ладонью по одеялу, по тому месту, где должна быть нога. Ударил и замер, тяжело дыша.
Галина медленно повернулась. В глазах у неё не было жалости — он впился взглядом, искал эту противную, липкую жалость, но не нашёл. Было что-то другое. Усталость? Нет. Упрямство? Тоже не то.
— Демьян, — сказала она просто. — Я не слепая. Вижу, что ноги нет. А ты видишь, что я пришла? Не мать твоя, не бригадир, не собутыльники твои, которых ты на гармошке тешил. Я. Галка, с которой ты в школе за одной партой сидел. Я не за ногой твоей пришла. Я к тебе пришла.
Он растерялся. Такого ответа он не ожидал. Закричать бы, выгнать, но слова застряли в горле. Она стояла перед ним — мокрая косынка, старенькое пальтишко, в руках потрёпанная книга. И глаза большие, серые, смотрят прямо.
— Садись, — вдруг выдохнул он, не веря сам себе.
Она села на табуретку у кровати. Раскрыла книгу, пролистнула закладку.
— ...Аксинья вышла на крыльцо, глянула на Дон, что синел за поймой, и заплакала от злости...
Голос у неё был тихий, ровный, без выкрутасов. Она читала, а Демьян смотрел в окно на мокрые ветки. Дождь барабанил по стеклу, в доме пахло сметаной и сыростью, и впервые за долгие недели в груди у него что-то отпустило. Совсем чуть-чуть. На волосок.
Галина читала до вечера. Потом засобиралась, запахнула пальто.
— Завтра приду, — сказала она не спрашивая.
— Приходи, — тихо ответил он.
Когда за ней закрылась дверь, Демьян долго сидел неподвижно. Потом перевёл взгляд на гармонь в углу. Мехи пыльные, клавиши потускнели. Он протянул руку, но не дотянулся. Опустил голову и закрыл глаза.
За стеной мать тихонько всхлипывала — то ли от радости, то ли от жалости к себе и к нему. А в сердце у Демьяна впервые за долгое время шевельнулось что-то тёплое, похожее на стыд.
Продолжение следует ...