Октябрь выдался на удивление сухим и тёплым. Бабье лето задержалось надолго — паутина летала по дворам, солнце золотило опавшие листья, и даже по ночам морозы не спешили сковывать лужи. Для Демьяна это время тянулось вязко, как смола. Но теперь в этой тягучей пустоте появился просвет — вечерние часы, когда приходила Галина.
Она приходила каждый день. Сначала на час-полтора, потом засиживалась дотемна. Читала вслух, пересказывала деревенские новости, иногда просто молчала, сидя у окна с какой-нибудь своей книгой. Демьян больше не гнал её. Не потому, что смягчился, — просто сил не было на злость. А она, казалось, чувствовала эту его слабость и пользовалась ею без зазрения совести.
— Ты чего сегодня хмурый? — спросила она как-то, закрывая «Поднятую целину».
— А чему радоваться? — буркнул он, не глядя. — Лежу, как бревно. Мать вон с ног сбилась. Ты тоже... торчишь тут вместо того, чтоб делами заниматься.
— Мои дела сделаны, — спокойно ответила Галина. — Огород убран, еда приготовлена, корова подоена. А ты — тоже дело.
— Дело? — он горько усмехнулся. — Я теперь дело? Инвалидное дело?
— Не начинай, — оборвала она. — Хочешь, я тебя на улицу выведу?
Демьян дёрнулся, как от удара.
— Нет. Не хочу.
— Боишься?
Он промолчал. Боялся? Да. Боялся выйти на люди, поймать на себе те самые взгляды — сочувственные, любопытные, брезгливые. Легче было лежать здесь, в четырёх стенах, и делать вид, что внешнего мира не существует.
Галина подошла к нему близко, села на край кровати. Впервые так близко. Он почувствовал запах её волос — простым мылом пахло, деревенским, и ещё чуть-чуть дымком, будто она только что от печки.
— Демьян, — тихо сказала она. — Ты не один. Слышишь? Не один.
Он поднял глаза. В них было столько боли, что она отшатнулась. Не от себя, от той бездны, что открылась на миг.
— Иди, Галка, — хрипло сказал он. — Устал я. Завтра приходи.
Она ушла. А он долго лежал, глядя в потолок, и думал о том, что впервые за многие годы кто-то сказал ему эти простые слова. И впервые за многие годы ему захотелось в них поверить.
***
В воскресенье Галина пришла с утра. В руках у неё была чистая простыня, наглаженная, пахнущая морозом.
— Вставай, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Постель перестелим.
Демьян попытался возразить, но она уже стащила с него одеяло, ловко подсунула руки под спину, приподняла. Он зашипел от неожиданности, ухватился за её плечо и вдруг понял, что она держит его, не слабея. Руки у неё были цепкие, рабочие руки.
— Давай, опирайся, — скомандовала она.
Он опёрся. Впервые за два месяца он чувствовал под мышкой не костыль, а живое тепло. Она провозилась с простынёй минуту, не больше, а когда уложила его обратно, он был мокрый, как мышь. От усилия. От стыда. От близости.
— Ну вот, — сказала она, поправляя подушку. — Теперь и лежать приятней.
Она ушла на кухню, загремела посудой. А Демьян лежал и смотрел на свою руку, которая всё ещё помнила тепло её плеча.
Вечером она читала ему Есенина. Тоненький томик, потрёпанный, библиотечный. Читала негромко, нараспев, будто сама с собой разговаривала:
— «…Клён ты мой опавший, клён заледенелый, что стоишь нагнувшись под метелью белой…»
Он слушал, и вдруг в горле запершило. Не от жалости к себе — от чего-то другого. От того, что эти простые слова вдруг стали про него. Про то, как он стоит, нагнувшись, под своей метелью.
— Галь, — перебил он вдруг.
Она подняла глаза.
— А чего ты ко мне ходишь? Ведь не больно я ласковый.
Она закрыла книгу, заложив пальцем страницу. Помолчала, собираясь с мыслями.
— А ты не догадался?
— Нет.
— В школе ещё, — сказала она тихо. — Помнишь, ты двойку по литературе схватил, а я тебе сочинение написала?
— Помню, — кивнул он. — Спасибо сказал тогда.
— Сказал. А я потом весь вечер плакала. От счастья.
Он смотрел на неё и не узнавал. Эта тихая, незаметная Галка, которую он за двадцать лет ни разу толком не разглядел, — она всё это время… Из-за него?
— Дура, — выдохнул он.
— Может, и дура, — согласилась она. — Только других не нашлось. Никто к тебе не пришёл, Демьян. Ни собутыльники твои, ни девки, что под гармошку плясали. Одна я. И мать. Вот и думай теперь, кто дурак.
Она встала, поправила косынку.
— Я завтра приду. Если прогонишь — всё равно приду.
И ушла, оставив его в тишине, наполненной запахом её волос и горькими есенинскими строчками, что ещё звенели в воздухе.
***
Ночью ему приснился странный сон. Будто они с Галей сидят в лодке посреди реки. Вода чёрная, тихая, над ними звёзды — крупные, как яблоки. Она гребёт, а он играет на гармони, и мелодия плывёт над водой, и нога у него цела, и легко так, свободно.
Проснулся он в поту. За окном уже серело. Мать возилась в кухне, звякала заслонкой. А в груди, там, где последние месяцы жила одна только чёрная пустота, вдруг затеплился крошечный огонёк.
Он посмотрел на гармонь в углу. И впервые за долгое время подумал: «А может, не всё ещё потеряно?»
***
Ноябрь вполз в деревню мокрым снегом и пронизывающим ветром с реки. Дороги развезло так, что ни пройти ни проехать — только трактор и мог, да и тот буксуя. Демьян лежал у окна и часами смотрел, как редкие прохожие месят грязь, кутаясь в воротники. Жизнь шла мимо, чужая, далёкая, но теперь это уже не вызывало в нём прежней чёрной злобы. Скорее глухую, тягучую тоску.
Галина приходила теперь каждый вечер. Иногда — и утром, если управлялась по дому пораньше. Мать Демьяна, Анна Фёдоровна, поначаму косилась — что люди скажут, девка незамужняя к мужику в дом таскается? — но потом махнула рукой. Во-первых, легче стало: Галя и по хозяйству помогала, и за сыном приглядывала, пока мать на огороде или в магазине. А во-вторых... во-вторых, она видела, как меняется Демьян. Медленно, но меняется.
Перестал огрызаться. Перестал швырять посуду. Один раз даже спросил, какая на улице погода. Для Анны Фёдоровны это было чудом, не меньшим, чем если бы он сам встал и пошёл.
— Ты бы, Галь, поосторожней, — сказала она как-то, когда они мыли посуду после ужина. — Мой-то... он мужик норовистый. А тут такое дело... обидеть может невзначай.
— Не обидит, — коротко ответила Галина, вытирая тарелку.
— С чего ты так уверена?
— А я его знаю, — просто сказала она. — Давно. Дольше, чем он думает.
Анна Фёдоровна покачала головой, но спорить не стала. Бог им судья, молодым.
***
В тот вечер Галина пришла с замерзшими щеками и охапкой книг.
— Библиотеку закрывают на ремонт, — объяснила она, стряхивая снег с пальто. — Я домой самое нужное забрала. Тебе почитаю.
— Не надо сегодня читать, — сказал Демьян.
Она замерла с книгой в руках.
— Устал?
— Нет. — Он помолчал, глядя в окно. — Галь, а выведи меня на крыльцо.
Она не поверила своим ушам.
— Куда?
— На крыльцо, — повторил он раздражённо. — Или ты глухая?
Она не обиделась. Встала, подошла к кровати.
— Костыли дать?
— Давай.
Она подала костыли, привычные уже, с обмотанными тряпицами подмышками. Демьян сел, свесив культю с кровати. Лицо его стало серым от напряжения, на лбу выступила испарина. Месяц лежки дал о себе знать — мышцы ослабли, тело стало чужим и непослушным.
— Погоди, — сказала Галина. — Я помогу.
Она подставила плечо, и он опёрся. Тяжело, со стоном, но поднялся. Встал на правую ногу, левая культя беспомощно болталась в воздухе. Костыли заскрипели под мышками.
— Ну, пошли, — выдохнул он.
До двери было три метра. Эти три метра показались ему тремя километрами. Галина шла рядом, готовая подхватить в любую секунду. Когда они добрались до порога, Демьян был мокрый и дрожал от напряжения.
— Открой, — прохрипел он.
Она толкнула дверь.
В лицо ударил морозный воздух, пахнущий снегом, дымом из труб и намокшей полынью — река была близко. Небо висело низкое, серое, сыпало мелкой крупой. Демьян стоял на пороге, вцепившись в косяк, и жадно вдыхал этот воздух. Тот самый воздух, которым он не дышал три месяца. Воздух жизни.
Галина стояла рядом и молчала. Она видела, как по его щеке катится слеза, но сделала вид, что не замечает.
— Закурить бы, — сказал он вдруг хрипло.
— Ты же бросил.
— Бросил. А теперь хочу.
— Нету.
— Жаль...
Они стояли так долго, пока Демьян не задрожал уже не от напряжения — от холода.
— Пойдём, — сказала Галина. — Простудишься.
— Погоди. Ещё чуть-чуть.
Он смотрел на деревню, на заснеженные крыши, на редкие огоньки в окнах. Где-то там, в крайнем доме, жили его недавние друзья.... Никто из них ни разу не пришёл. Ни разу. А эта стоит рядом, мёрзнет, но молчит.
— Галь, — сказал он тихо.
— Что?
— Спасибо тебе.
Она вздрогнула. Он никогда не говорил ей спасибо. Никогда.
— За что?
— За то, что не бросила. За то, что дура такая нашлась.
Она улыбнулась, но он не видел — смотрел вперёд.
— Дура и есть, — согласилась она. — Пойдём, замёрзнешь.
***
Ночью он не спал. Лежал и смотрел в потолок, а перед глазами стояло это серое небо, эти крыши, этот воздух, от которого закололо в груди. Он понял вдруг одну простую вещь: мир не кончился. Он всё ещё есть. И он, Демьян, в этом мире тоже есть. Не такой, как прежде, но есть.
За стеной вздыхала мать. В углу темнела гармонь. А в груди теплилось что-то новое, ещё слабое, но живое.
Он заснул под утро и спал без снов.
***
Галина пришла на следующий день и застала его сидящим на кровати. Он брился. Старой опасной бритвой, глядя в маленькое зеркальце, которое держал в левой руке. Правая, с бритвой, двигалась осторожно, с непривычки.
— Осторожней, — сказала она с порога. — Порежешься.
— Не порежусь, — буркнул он, не оборачиваясь. — Не первый раз.
Она прошла, села на своё место у окна. Смотрела, как он бреется, как ходит кадык, как сосредоточенно сведены брови. И думала о том, что любовь — она такая. Приходит не тогда, когда всё хорошо и красиво, а тогда, когда человек по-настоящему нужен.
— Демьян, — сказала она.
— А?
— А хочешь, я тебе гармонь почищу?
Бритва замерла. Он медленно повернул голову, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Зачем?
— Так. Мехи протереть, пыль смахнуть. Она у тебя вон какая красивая, а стоит без дела.
Он молчал долго. Потом кивнул:
— Чисти.
Она взяла гармонь осторожно, как ребёнка. Села с ней к окну, достала тряпочку, принялась протирать клавиши. В комнате стало тихо. Только снег шуршал по стеклу да мать на кухне гремела посудой.
Демьян смотрел на неё и думал о том, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. И от этой мысли ему стало одновременно и страшно, и тепло.
Продолжение следует ...