Часть 11. Глава 49
Утро следующего дня после возвращения из дома Александры Максимовны Онежской встретило Светлану Березку не ласковым солнцем, пробивающимся сквозь дешевые занавески, и не ароматом кофе, к которому она привыкла за годы работы в утреннюю смену. Это утро ворвалось в ее сознание липким, всепроникающим чувством тревоги, которое поселилось где-то под ложечкой еще с полуночи и за ночь разрослось до размеров вселенной, заполнив каждую клеточку тела свинцовой тяжестью.
Медсестра не спала, она проваливалась в тяжелую дремоту, откуда ее то и дело выдергивали обрывки кошмаров. Вот холодные, цепкие пальцы Мухи сжимают ее плечо, вот отблеск пламени в печке-буржуйке пляшет на закопченных стенах лесной сторожки, вот тусклый, маслянистый блеск оружия в руках Скока, вот пачки денег в черном мешке, небрежно брошенном в угол на грязный пол... Она просыпалась в холодном поту, прислушивалась к тишине съемной квартиры, к мерному сопению Артура рядом, – в эту ночь не решилась оставить его одного, да и самой так спокойнее, и снова проваливалась в этот бесконечный круговорот страха.
Рядом безмятежно спал ее сын. Для него вчерашний день был просто еще одним днем, полным страхов, переживаний за себя и маму, которая пребывала в сильной тревоге, но детская психика, слава богу, умела отключаться, давая телу необходимый отдых. Светлана завидовала этой способности забывать о плохом, как только закрываешь глаза. Сама она ворочалась с боку на бок, сбивая простыню, и никак не могла найти положения, в котором мысли перестали бы грызть ее изнутри.
Берёзка лежала на спине, глядя в потолок с пожелтевшим от времени слоем побелки, испещренным мелкими трещинками. Она прокручивала в голове события последних суток снова и снова, как заезженную пластинку, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, хоть какую-то зацепку, которая объяснила бы ей самой, что произошло на самом деле. Вот она в поисках сына приезжает на квартиру своего бывшего мужа. Собирается забрать Артура домой. Но тут же выяснилось, что Шпон подпоил собственного сына да еще подсыпал ему в алкоголь какое-то снотворное. Затем всё превратилось в страшный сон: Муха со своими бандитами Скоком и Бурдой, неудачное ограбление банка, во время которого погибли люди, ранение Шпона и поспешное бегство, попытка Светланы спасти бывшего мужа и его гибель от руки главаря и опять бегство… Потом та страшная ночь в дачном домике, побег, попытка выжить в подвале дома Онежской…
Светлана прокручивала все эти события в голове снова и снова, и никак не могла понять одного. Зачем ее бывший муж все это провернул? Для чего ему понадобилось приманивать к себе Артура? Чтобы мальчик потом выступил в качестве заложника? Неужели родной отец способен на такое? Ответов у Березки не было, и в душе оставалось только глубокая горечь из-за того, что ее сыну пришлось все это пережить. К этому же примешивалось чувство вины, ведь в свое время она сошлась с Семеном и даже стала его женой. А если бы выбрала нормального человека, то ничего этого бы не случилось.
Когда в восемь утра раздался резкий, требовательный, почти истеричный звонок в дверь, Светлана вздрогнула не столько от неожиданности, сколько от мрачного, тоскливого осознания, что неизбежное все-таки наступило. Час расплаты пробил.
Звонок прозвучал снова – длинно, настойчиво, с металлическим дребезжанием старого устройства, которое не меняли здесь, кажется, со времен постройки дома. Кто-то явно не собирался уходить.
– Мам, кто это? – послышался сонный голос Артура. В нем слышалась та же тревога, что терзала и ее всю ночь.
– Лежи, сынок, я сама открою, – ответила Светлана как можно спокойнее, накидывая халат. Она нащупала ногами тапки, чувствуя, как предательски дрожат колени. Сердце колотилось, пульсируя в висках тяжелыми, болезненными толчками. Она подошла к двери, на секунду замерла, положив ладонь на холодный металл замка. За дверью слышались приглушенные голоса, топот ног.
– Кто там? – спросила Берёзка.
– Откройте, полиция.
Медсестра глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и, повинуясь скорее неумолимой судьбе, чем собственному желанию, повернула ключ. На пороге стояли несколько человек в форме. Их фигуры заполнили весь дверной проем, заслонив собой тусклый серый свет лестничной клетки с вечно горящей лампочкой. В глазах Светланы первым делом бросились в глаза не лица – они казались размытыми, неважными, – а погоны, форменные фуражки, уставные ботинки. От них исходила тяжелая, давящая аура официальной, бездушной власти, которая не терпит возражений и не принимает оправданий.
– Светлана Петровна Березка? – спросил мужчина, стоявший впереди других, чуть выдвинувшись вперед. На вид ему было около тридцати пяти, с погонами старшего лейтенанта и холодным, ничего не выражающим взглядом серых глаз.
– Да, это я, – собственный голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все сжалось в тугой, болезненный узел, пульсирующий где-то в районе солнечного сплетения. – А вы кто?
Старший лейтенант, пока не входя в квартиру, показал Светлане сначала удостоверение, затем протянул два скрепленных степлером листа бумаги. Официальные бланки с гербовыми печатями, заполненные мелким машинописным текстом, от которого веяло канцелярским холодом и неотвратимостью.
– Вот, ознакомьтесь, – голос его звучал ровно, без эмоций, как у диктора, читающего сводку погоды. – У нас два ордера. Первый – на производство обыска в данном жилом помещении. Второй – на ваше задержание по подозрению в совершении тяжкого преступления.
Светлана взяла бумаги дрожащей рукой. Строчки прыгали перед глазами, расплывались, слова сливались в одно официальное месиво: «На основании... в соответствии с… по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных…» Буквы плясали какой-то дикий танец, отказываясь складываться в осмысленные предложения.
Медсестра подняла глаза на полицейского, надеясь увидеть в них хоть искру человеческого понимания, хоть намек на то, что он видит перед собой не абстрактную подозреваемую, а живую женщину, мать, человека.
– В чем же меня обвиняют? – спросила Берёзка, и в голосе ее, несмотря на все усилия сохранить самообладание, проскользнула та самая нервная, дребезжащая нотка, похожая на звук только что оборвавшейся струны.
Старший лейтенант посмотрел на нее с легким, едва уловимым прищуром, будто оценивая, насколько убедительно подозреваемая играет свою роль, прикидывая, сколько времени пройдет, прежде чем она сломается и начнет давать показания.
– В соучастии в вооруженном ограблении банка, – ледяным тоном произнес он, чеканя каждое слово, вбивая его, как гвоздь.
Тяжелый, надрывный вздох вырвался из груди Светланы сам собой. Это было даже не удивление – на такое уже не было сил, – а мрачное, тоскливое, всепоглощающее подтверждение собственных страхов, которые терзали ее всю ночь. Она это предвидела. Знала, чувствовала нутром, что добром вся эта эпопея с похищением не кончится. В самом деле, как могло быть иначе? Кто мог знать, что они с сыном оказались не сообщниками и пособниками, а обычными заложниками, случайными жертвами обстоятельств? Для постороннего глаза, для холодного, беспристрастного следствия картина, должно быть, выглядела совсем иначе.
Она лихорадочно перебирала в памяти детали последних двух суток, пытаясь представить, как это могло выглядеть со стороны. Может быть, какой-нибудь бдительный сосед выглянул в окно и видел, как женщина с мальчиком выходят из подъезда многоэтажки ранним утром в сопровождении неприметно одетых мужчин. Как они садятся в тот самый черный фургон, который позже зафиксировали камеры наружного наблюдения где-то на подступах к банку. Камеры сейчас везде – в городе их понатыкали на каждом столбе. Но разве это что-то доказывает? Мало ли, может быть, это просто семья с друзьями на пикник собралась за город, подышать свежим воздухом? Нет, для следствия, видимо, эта картинка стала недостающим звеном в цепи улик, последним кусочком мозаики, который сложил обвинение.
И главное – кто поверит в ее историю? Кто поверит в сказку о банде грабителей, которые просто решили взять с собой медсестру и ее десятилетнего сына? Это звучало как неуклюжее, шитое белыми нитками оправдание, придуманное на ходу. Она бы и сама не поверила, если бы услышала такое от кого-то другого.
– Куда меня повезут? – спросила Светлана, возвращая ордера полицейскому. Руки ее уже не дрожали – трястись они перестали, как только она приняла неизбежное. Пришло странное оцепенение, какое бывает у раненых в первые минуты после болевого шока, когда организм мобилизует последние резервы и отключает все лишнее, оставляя только базовые функции.
– В отделение полиции №3, – сухо ответил старший лейтенант, пряча ордера в папку. – Для проведения первоначальных следственных действий и дальнейшего разбирательства.
– Я могу сделать один телефонный звонок? – твердо спросила она, глядя полицейскому прямо в глаза, пытаясь пробить броню его официального безразличия. – У меня сын, ему всего десять лет. Не могу оставить его одного здесь, в пустой квартире. Это просто невозможно.
На мгновение в холодном, непроницаемом взгляде оперативника мелькнуло что-то похожее на тень понимания, на отблеск человечности, которую, возможно, пытался в себе подавить. Он покосился в глубь прихожей, где за спиной Светланы уже маячила взъерошенная фигурка Артура, который с испуганным, затравленным любопытством таращился на происходящее из-за маминой спины. Мальчик был бледен, губы его дрожали, но он держался изо всех сил, не желая показать слабость перед чужими людьми в форме.
– Хорошо, – после короткой, напряженной паузы нехотя согласился старлей. – У вас есть пять минут. Но звонить будете в моем присутствии, с включенной громкой связью. И без лишних разговоров по существу дела, без обсуждения обстоятельств задержания. Только о ребенке. Это понятно?
Светлана благодарно кивнула, хотя внутри нее все кипело от унижения и бессилия. Ей предлагали поговорить о сыне, как о какой-то формальности, которую нужно уладить перед тем, как забрать ее в неизвестность. Она быстро прошла в комнату сына. Полицейские наконец гурьбой повалили в квартиру.
Артур сидел на кровати, сжавшись в маленький, беззащитный комочек, обхватив колени руками.
– Мам, что происходит? – голос у него дрожал и срывался, на глазах выступили слезы, которые он отчаянно пытался сдержать, шмыгая носом. – Это полиция? Они за нами пришли? Мы что-то сделали не так?
– Тихо, тихо, зайчик мой, – Светлана присела рядом с ним на край кровати, обняла за плечи, чувствуя, как мелко дрожит его худенькое тело. Она прижала его к себе, пытаясь передать хоть каплю своего тепла и мнимой уверенности. – Все хорошо, слышишь? Произошла какая-то глупая ошибка, недоразумение, но мы с тобой обязательно это исправим. Мне нужно ненадолго уйти с этими людьми, съездить с ними, поговорить, объяснить все. А ты пока побудешь дома один. Совсем немного. Ты же у меня уже совсем взрослый, самостоятельный мужчина, справишься?
Артур испуганно закивал.
– Дай мне свой телефон, пожалуйста, – попросила Светлана как можно мягче.
Сын послушно, не задавая лишних вопросов, протянул ей смартфон в ярком силиконовом чехле с изображением робота. Медсестра набрала по памяти номер, который выучила наизусть с первого дня работы в клинике имени Земского, бывший для нее символом нормальной, привычной жизни, где все понятно и просто.
В трубке раздались длинные гудки – один, второй, третий... Сердце ее замерло в ожидании. А затем прозвучал знакомый, с хрипотцой голос, который она слышала практически каждое утро на протяжении последних лет:
– Отделение неотложной помощи клиники имени Земского, администратор Достоевский у телефона. Слушаю вас.
– Федор Иванович, здравствуйте, это Света Березка, – быстро заговорила она, чувствуя, как драгоценные секунды утекают сквозь пальцы, как песок сквозь стекло песочных часов.