Часть 11. Глава 48
С Багрицким произошла мгновенная трансформация. Только что стоял уверенный в себе подполковник, следователь по особо важным делам, требующий деталей и фактов. А теперь, при первом же разрыве, от него не осталось ничего, кроме трясущегося, обезумевшего от страха двуногого существа.
Он не просто испугался – его накрыло волной животного, всепоглощающего ужаса, который был сильнее любого самоконтроля, гордости и даже инстинкта самосохранения. Ранение, кома, боль, та бесконечная чёрная пустота, в которой он провёл несколько недель после подрыва, – всё это ожило в нём, выплеснулось наружу, парализуя волю и разум. Вспомнилось вдруг, как лежал в машине, как набирал трясущимися руками номер доктора Печерской, а потом унизительно просил помочь, – её, женщину, которую искренне презирал, считая гордячкой и выскочкой! В тот раз судьба изрядно поиздевалась над ним.
Неужели опять?!
При первом же разрыве Багрицкий, сам от себя такого позора не ожидая, тихо вскрикнул и присел, инстинктивно схватившись руками за голову и втянув её в плечи. Глаза его расширились до невозможности, в них застыло невыносимое, детское выражение панического страха. Зрачки были расширены так, что радужка почти исчезла.
– Вспышка справа! – заорал Егоршин, мгновенно оценив обстановку и схватив медсестру в охапку, словно куклу. – Все в укрытие!
Здоровенный, под два метра ростом, сержант легко оторвал Парфёнову от земли и, пригибаясь, рванул в сторону импровизированного укрытия, – к той самой балке, откуда они пришли.
– На восток, к балке, бегом! – рявкнул он остальным, увлекая девушку за собой, прикрывая её своим телом.
Вжи-и-и-у… Бабах!
Мина легла ещё ближе, совсем рядом, взметнув землю в нескольких метрах от бегущих. Осколки со свистом пронеслись над головами, пронзая влажный от недавно прошедшего дождя воздух. Бойцы прикрытия, четко следую приказу командира, тоже рванули к балке, ведя короткие очереди в сторону, откуда предположительно вёлся обстрел. Это был инстинкт, рефлекс – отвечать огнём на огонь, хоть и понимая, что против миномётов автоматы бессильны, да и непонятно вообще, куда стрелять. Но главное дать понять врагу – без боя никто сдаваться не намерен.
– Подполковник! – закричал один из них, пробегая мимо Багрицкого, который так и остался сидеть на корточках, сжавшись в комок и обхватив голову руками. – За нами! Быстро! Бегом!
Но Клим Андреевич их не слышал. А если и слышал, то не понимал. После каждого следующего разрыва, едва куски земли пополам с осколками переставали валиться сверху, подскакивал и начинал метаться по полю, как заяц, попавший в свет фар и потерявший ориентацию в пространстве. Он то падал лицом в грязь, зажмурившись и закрывая голову руками, то вскакивал и бежал несколько шагов в совершенно случайном направлении, спотыкался, падал снова, карабкался на четвереньках, не разбирая дороги, снова вставал и бежал, не понимая, куда.
Шлем слетел его с головы и остался в грязи. Дорогой, так тщательно выглаженный камуфляж был мгновенно перепачкан грязью, на коленях и локтях появились мокрые пятна. Он даже не заметил, как ободрал ладони о какие-то острые коряги, как расцарапал щёку о торчащий из земли кусок железа. Кровь смешивалась с грязью на лице, но боли он не чувствовал.
В глазах его была только одна мысль – бежать, спрятаться, скрыться от этого ада, страшного, пронзающего тело грохота, от разрывов, которые приближались с каждой секундой и заставляли тело вибрировать каждой клеточкой. Он не видел, куда бегут остальные, не слышал их криков. Багрицкий метался хаотично, подчиняясь только панике, слепому, неконтролируемому ужасу, который полностью завладел его сознанием.
– Сюда! – орали бойцы, уже добежавшие до балки и залёгшие за её обратной стороной, как за бруствером. – Ложись! Ползком! К нам!
– На восток! – кричал Егоршин, усадив Валю за толстым стволом поваленного дерева и приказав не двигаться, пока не скажет. – Левее бери! Левее!
Но Багрицкий, обезумев, метнулся не к балке, откуда доносились спасительные крики, а в противоположную сторону – туда, где местность была более открытой, ровной, где, казалось ему, бежать легче и быстрее. Это была фатальная ошибка. Потому что если бы в этот момент следователь по особо важным делам посмотрел на компас, лежавший у него для какой-то надобности в кармане разгрузки, он бы убедился, что движется четко в сторону запада. Но беда в том, что Клим Андреевич потерял способность рационально мыслить.
Метнувшись в противоположную сторону от спасительной балки, Багрицкий выскочил на открытое ровное место. Это было поле, поросшее редкой, пожухлой травой, изрезанное старыми воронками. Бежать по нему было легко – никаких препятствий. Только открытое пространство со всех сторон.
Мины продолжали рваться. Их огненный вал теперь следовал за подполковником: корректировщик вражеского огня буквально устроил охоту на следователя, который превратился для него в дичь. Свист осколков, грохот разрывов, комья земли, падающие сверху, едкая вонь сгоревшего пороза – всё смешалось для бежавшего в один сплошной кошмар.
Багрицкий бежал, спотыкаясь, падая, снова вставая, пока носок его правого ботинка не провалился под торчащий из земли корень какого-то растения, – следователь так и не понял, обо что. Он успел только выбросить руки вперёд и рухнул, больно ударившись грудью, ладонями и коленями, принявшими на себя всю массу более чем стокилограммового тела. На мгновение перед глазами потемнело, потом прояснилось.
Едва это произошло, Багрицкий, отплевываясь от угодившей в рот мокрой земли, тяжело перевернулся на спину. Он лежал, раскинув руки, глядя в серое, низкое небо, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, лёгкие горели огнём, в висках стучала кровь. Он был жив. Он ещё жив. Надо встать, надо бежать дальше. Неважно куда, лишь бы подальше отсюда!
И вдруг сквозь боль от падения, шум в ушах и стук собственного сердца он услышал другой звук – тонкий, назойливый, нарастающий, похожий на жужжание гигантского шершня. Он приближался, становился всё громче, всё отчётливее. Клим Андреевич повернул голову и обмер. Прямо на него, с неба, стремительно пикируя, летел дрон. Не маленький разведывательный квадрокоптер, а средних размеров ударный беспилотник, – фэпивишка с хищным, угловатым силуэтом.
Он был уже совсем близко – метров сто, не больше, и с каждой секундой расстояние сокращалось. Багрицкий видел его чётко, до мельчайших деталей: тёмно-серый корпус, слегка скошенные крылья, и под ними – подвешенный боеприпас, готовый сорваться вниз в любую секунду.
Клим Андреевич глядел на дрон, не в силах пошевелиться. Всё его существо сковал ледяной, парализующий ужас, но сознание, как это часто бывает в последние секунды перед смертью, работало с невероятной ясностью, цепко, фотографически точно фиксируя каждую мелочь. Ему даже показалось, он сумел рассмотреть какие-то символы на пластиковом корпусе. Что-то на английском, кажется…
Вся жизнь действительно промелькнула перед глазами. Но не длинной чередой событий, а яркими, обрывочными вспышками, кадрами из старого, давно забытого фильма. Вот он, маленький мальчик лет пяти, получает от отца первый в жизни подзатыльник – за разбитую вазу. Обида, слёзы, и первое в жизни понимание несправедливости мира.
Вот он в школе, стоит у доски, гордый и задавака, получивший пятёрку, и ловит на себе завистливые взгляды одноклассников. Ему нравится быть лучше других, нравится, когда его выделяют.
Вот он в институте, строит карьеру, заводит полезные знакомства, учится манипулировать людьми и использовать их слабости в своих целях. Тогда ему казалось, что это и есть настоящая жизнь – борьба, интриги, победы.
Вот он впервые приходит в клинику имени Земского, где сталкивается с заведующей отделением неотложной помощи Эллиной Печерской, которая поначалу кажется ему обычной женщиной-врачом, но довольно скоро превращается в крепкого орешка, который Климу Андреевичу с каждым разом всё сильнее хочется расколоть. Не потому, что того требует ход расследования, а такова его природа: столкнувшись с сильной женщиной, он всегда стремился подчинить ее своей мужской воле.
Вот он получает погоны подполковника, стоя в наглаженной форме перед большим руководством, и чувствует себя вершителем судеб, человеком, который может всё. Власть пьянит, она кажется вечной и незыблемой.
Вот он снова перед зеркалом, разглаживает складки на безупречном камуфляже, готовясь к новой встрече с Парфёновой. Самоуверенность, спесь, уверенность в собственной правоте.
А вот – ржавые ножницы из сна, скрежещущие лезвиями, приближающиеся к нему, чтобы отрезать то, что составляет суть мужчины, его гордость и силу. И дьявольский смех Бушмарина, этого наглого хирурга, который посмел унизить его при всех.
«Неужели это всё? – пронеслась последняя, отчаянная мысль. – Неужели это конец? Я же столько всего не успел, столько планов, столько амбиций... Это нечестно, несправедливо...»
Он увидел, как дрон, уже занявший собой всё небо, на мгновение завис прямо над ним. В следующее мгновение мир взорвался яркой вспышкой. Не было боли. Только свет – белый, ослепительный, заполнивший всё вокруг, а затем мгновенно сменившийся тьмой. Абсолютной, беспросветной, вечной темнотой, из которой нет возврата.
Взрыв разметал тело Багрицкого. Оно, жалкое и перепачканное в грязи, с ободранными ладонями и расцарапанным лицом, перестало существовать в одно мгновение. Фрагменты разбросало на большой площади, и группа сопровождения и медсестра Парфёнова, наблюдавшие за этим, только ахнули: кажется, фэпивишка была начинена не меньше чем килограммом взрывчатки. После такого выжить шансов никаких.
В балке, прижимая к себе Валю, которая отвернулась, увидев, что случилось, и сильно зажмуривалась даже, Егоршин сжал зубы до скрежета. Он видел, как метался подполковник, как побежал не в ту сторону, и понимал, что спасти его уже нельзя, что каждая секунда промедления для него может стать последней. Он видел, как дрон спикировал вниз, и как на месте, где только что был человек, взметнулся вверх столб огня, дыма и земли.
– Уходим! – скомандовал он осипшим голосом. – Быстро! К машине!
Бойцы, подхватив Валю под руки, которая из-за пережитого нервного потрясения уже не могла идти сама, побежали, петляя между воронками, уходя от обстрела, унося ноги от этого проклятого места. Мины продолжали рваться, но уже дальше, позади и намного реже: противник, сделав своё дело, потерял к уходящей группе интерес.
А позади них, на выжженном поле, под низким серым небом, осталось лежать то, что всего несколько минут назад называлось подполковником юстиции, следователем по особо важным делам Климом Андреевичем Багрицким. Смерть, которую он так боялся и пытался перехитрить связями и амбициями, бросая ей вызов, размахивая удостоверением и обвиняя в трусости других, настигла его здесь, в серой зоне, ставшей для него последним и самым страшным пристанищем.
И некому было даже похоронить его по-человечески – только ветер гулял над почерневшей землёй да редкие капли дождя падали с небес, смывая кровь и грязь с места, где оборвалась жизнь подполковника, презиравшего всё, что не помогало возвышению его чрезмерно раздутого эго.
Валя Парфёнова, которая видела случившееся с Багрицким, через полсотни метров попросила бойцов её отпустить. Дальше она бежала сама, справившись в настигшим её нервным потрясением. Она понимала: там, на поле, снова произошло страшное. Опять погиб человек. Только… в отличие от Лиры и Ската, Кости Студента и Деду, по которым медсестра пролила немало слёз, Багрицкого ей было совсем не жаль. Ни по-человечески, ни по-женски, ни как медработнику… во всех смыслах никак.
Парфёнова чувствовала только опустошение и усталость, а ещё – глубокую печаль о тех, кто погиб здесь задолго до сегодняшнего дня – своих коллегах. Они были настоящими. Они заслуживали жизни. А этот... получил воздаяние за то, как шёл по головам, презирая всех и вся, кроме себя.
Обратно добирались молча. Группа прикрытия двигалась быстро, но без лишней суеты – Егоршин то и дело оглядывался на Валю, проверяя, не отстаёт ли, держится ли. Девушка шла ровно, ступая след в след за впереди идущим бойцом, но взгляд её был устремлён куда-то внутрь себя. Там, в глубине, всё ещё стояла картина: серое небо, хищный силуэт дрона и столб огня, взметнувшийся над полем.
В расположение штаба полка вошли уже в сумерках. Часовой у КПП, завидев возвращающуюся группу, козырнул и хотел что-то спросить, но, наткнувшись на тяжёлый взгляд Егоршина, промолчал и посторонился.
Полковник Дронов ждал их в том же подвале сельского клуба. При виде входящих он поднялся из-за стола, но, едва взглянув на Парфёнову, сразу понял: случилось что-то серьёзное. Валя стояла перед ним – осунувшаяся, бледная, с тёмными кругами под глазами, но держалась прямо.
– Товарищ полковник, – начал было Егоршин, но Дронов жестом остановил его.
– Потом. Докладывать будешь, когда медсестру обратно отправим. Она сама не своя.
Он шагнул к Парфёновой, внимательно вглядываясь в её лицо. То, что там увидел, заставило нахмуриться сильнее.
– Дежурный, – коротко бросил Дронов. – Распорядись насчёт чая и перекусить.
– Есть, – козырнул дежурный офицер и вышел.
– Садись, – полковник указал Вале на табурет у стола. Она послушно опустилась, чувствуя, как начинают дрожать ноги – сказалось напряжение последних часов.
Дронов молчал, давая ей время прийти в себя. Только когда в блиндаж зашёл боец с подносом, на котором стояла кружка с чаем и лежало овсяное печенье, полковник снова заговорил:
– Пей. Не спеши.
Валя взяла кружку обеими руками, грея о горячий металл похолодевшие пальцы. Чай был крепкий, с каким-то полевым травяным запахом. Она сделала глоток, потом ещё один. Тепло разливалось по телу, возвращая ощущение реальности.
– Спасибо, – тихо сказала Парфёнова, поднимая глаза на полковника.
Дронов кивнул. Он ждал, когда она сама заговорит, не торопил. За годы здесь научился читать людей по глазам и знал: то, что случилось там, на нейтральной полосе, она расскажет, только когда будет готова. Или не расскажет никогда – тоже бывает.
– Следователь Багрицкий... – начала Валя и осеклась.
Комполка подался вперёд, напряжённо всматриваясь в её лицо. Он уже догадывался, но должен был услышать.
– Погиб, – выдохнула Парфёнова. – Прямое попадание. Дрон.
Полковник медленно откинулся на спинку стула. На его лице не дрогнул ни один мускул, только желваки на скулах заходили туже.
– Мои видели?
– Так точно.
– Тогда подробности сами расскажут, – глухо произнёс он. – Сейчас тебе надо обратно в госпиталь. Машина уже готова, довезут быстро.
– Я могу остаться, – попыталась возразить Валя. – И рассказать…
– Не надо, сестричка, – мягко оборвал её Дронов. – Езжай к своим. Теперь уже всё равно ничего не изменишь.
Когда Валя допила чай, Дронов встал, давая понять, что разговор окончен. Валя тоже поднялась, чувствуя, как от резкого движения на миг потемнело в глазах. Полковник поддержал её под локоть.
– Держись, всё будет хорошо. – В его голосе впервые за весь разговор проскользнуло что-то почти отеческое. – Ты своё дело сделала. Теперь отдыхай.
Уже в дверях Валя обернулась:
– Товарищ полковник... а что с ним будет? С Багрицким? Похоронят?
Дронов помолчал, глядя куда-то в сторону, на карту, разложенную на столе.
– Когда затихнет – пошлём группу. Если найдут – похороним по-человечески. – Он перевёл взгляд на Валю. – Ступай. И не бери в голову лишнего.
Машина, выделенная Дроновым, оказалась новеньким «Тигром». Водитель, немолодой уже прапорщик с прокуренными усами, молча кивнул Вале, помогая забраться в салон. Рядом с ней сел Егоршин – Дронов распорядился сопровождать.
***
– Приехали, – сказал Егоршин, когда машина, мягко качнувшись, остановилась.
Он помог медсестре выйти, пожал руку на прощание, вернулся в «Тигр», и тот, урча мотором, поспешил обратно.
К Парфёновой шагнул было санитар, предлагая помощь, но она отрицательно покачала головой:
– Сама дойду.
В коридоре хирургического корпуса её встретил военврач Соболев, – вышел из ординаторской, когда доложили о возвращении медсестры Парфёновой из серой зоны. Стоило ему увидеть ее, как он сразу сказал:
– Так, давай-ка, Валя, обратно в свою палату. Тоня, – обратился он к медсестре Касаткиной, – помоги.
– Дима, я не хочу спать, – попыталась возразить Валя. – Мне бы просто отдохнуть...
– Спать, – отрезал Соболев непререкаемым тоном. – Организм сам не отключится, пока не заставишь. А тебе сейчас нужен именно сон, а не бодрствование в полудрёме. Исполнять… Пожалуйста, ну что я тебя буду уговаривать, как маленькую? – последнюю фразу он произнес, как старший брат, увещевающий младшую сестренку.
Касаткина повела Валю по коридору. Сначала – снять грязную, заскорузлую одежду. Затем – принять душ. После – одеться в чистое и вернуться в палату. На все это ушло примерно минут сорок. Потом вошёл Соболев. В руках у него был стакан с водой и две таблетки.
– Прими, – коротко сказал он, протягивая их.
Валя послушно проглотила снотворное, запила водой. Хирург забрал стакан, но уходить не спешил. Стоял у кровати, глядя на неё сверху вниз.
– А где Багрицкий? – спросил он вдруг. – Ты же с ним уезжала.
Валя медленно подняла на Соболева взгляд. В глазах её была беспредельная усталость и та самая пустота, которая появляется у людей, видевших слишком много смерти. Она отрицательно покачала головой:
– Двухсотый.