Похороны прошли без суеты и показного горя. Никто не рыдал навзрыд, не заламывал рук, но для братьев, утонувших в воспоминаниях о беззаботных бабушкиных летаx, всё происходящее было словно в тумане.
С кладбища всех отвезли в местную столовую с гордым названием «Кафе “Лилия”» — в честь жены хозяина. Владельцы заведения раньше с братьями не пересекались, но искренне выражали соболезнования. Хозяин уверял, что и на девятый, и на сороковой день они могут снова накрыть поминальный стол или испечь пироги, как сегодня.
Соседи вспоминали бабушку Александра и Тимофея добрыми словами. От этого стыд лишь усиливался: получалось, что они не навещали по-настоящему светлого человека, о котором говорили с такой теплотой.
Внимательная Елизавета Викторовна заметила, как им неловко, и подошла:
— Ребятушки, я сейчас домой пойду, тут моя дочка за всем присмотрит. Если хотите, пойдём вместе. Обсудим, какой памятник будете ставить.
Братья согласились. Поблагодарив всех, кто пришёл проводить бабушку, они вышли и двинулись к её дому. Идти было недалеко, и уже через десять минут Тимофей с Сашей и Елизаветой Викторовной стояли у знакомого забора.
Вдруг женщина всплеснула руками:
— Ой, ребятки, ключи-то от дома! Я же в кофте их носила, дочка принесла, когда тут прибиралась. Я в карман положила, потом жарко стало, я кофту и сняла. — Она виновато улыбнулась. — Я мигом! Подождёте? Быстро сбегаю!
Не сговариваясь, братья не пошли к машине, а опустились на парадное крылечко. Бабушка любила рассказывать, как его резные узоры придумывал их дед: что-то подсматривал в журналах, что-то выдумывал сам. Деда они почти не помнили — Саше тогда было совсем мало лет, а Тиму едва перевалило за три. Но благодаря бабушкиным рассказам, фотографиям, бесконечным историям из семейной жизни казалось, что он просто уехал в долгую командировку и вот-вот вернётся.
Катерина Васильевна, помогавшая мужу строить и украшать дом, мастерски обращалась с инструментами и многое передала внукам. Под её руководством Саша и Тим забили свои первые гвозди, научились держать отвёртку, пилить лобзиком. Она же показала им, как мастерить нехитрые снасти и ходить на рыбалку.
Крыльцо выходило на улицу, по которой они когда-то носились наперегонки на велосипедах. От воспоминаний и свежей утраты было тяжело, и мужчины молчали. Казалось, любые слова сейчас будут лишними.
Тишину заполняли звуки деревни: негромкий гул, кудахтанье кур, важные переклички петухов, которые, кажется, так и не решили, кто здесь главный, и протяжный жалобный крик, доносившийся откуда-то издалека.
Вдруг эту почти умиротворённую какофонию разрезал ехидный женский голос. К крыльцу подошла женщина неопределённого возраста. Поднявшись на несколько ступенек, она без церемоний обратилась к сидящим:
— Да, вот и ушла, Катерина. Не отдыхать вам теперь у бабули, ребятки. Она сама теперь на погосте отдыхает. Отмучилась.
— Я, собственно, по делу пришла, — протянула женщина. — Муж мой вашей бабке дрель давал, перфоратор и ещё какую-то штуковину… название забыла. Вот я и явилась забрать, а то приделаете ноги моим вещам. Инструмент сейчас не за три рубля продаётся.
Тимофей с Александром не успели и рта раскрыть, как вернувшаяся баба Лиза резко оборвала визитёршу:
— Ой, Верка, ну что ты врёшь? Весь инструмент, что в твоём доме был, ты вместе с мужеником давно пропила. Как стервятник, на чужое добро слюной исходишь. Постыдилась бы людям врать. Нет тут ничего твоего и не было никогда. Знаешь же, что у Васильевны инструментов полно, да все в порядке, — вот и пришла прихватизировать.
Вера, выкрикнув что-то злоe в ответ, развернулась и ушла. Елизавета Викторовна тем временем открыла дверь и, повернувшись к братьям, виновато пояснила:
— Вы, пожалуйста, не сердчайте. Люди у нас в основном хорошие, да только проклятая выпивка многим и стыд, и совесть смыла. Верка раньше неплохая была, да жизнь её так покрутила, что не выдержала.
Тимофей снова принялся благодарить женщину, но она продолжала, словно отчитываясь:
— Полы, значит, уже помыты как положено. Осталось только лавки обратно занести, да стол со стульями на места поставить. Справитесь без меня?
Мужчины одновременно кивнули. Елизавета Викторовна развела руками, почти извиняясь:
— Тогда я, пожалуй, пойду. Разнервничалась что-то, надо полежать. Ну а вы тут хозяйничайте. Ежели чего надо — дорогу знаете, заходите.
Она ушла, а Тимофей с Александром, пройдя через сени, в которые за многие годы впитались запахи сушёных трав, открыли дверь и вошли в жилую комнату. Они быстро принялись за дело: лавки вынесли, стол и стулья вернули на привычные места.
— Тебе не кажется, что комната меньше стала? — первым нарушил молчание Тимофей. — Помнишь, как мы тут друг за другом носились?
— Наверное, это оттого, что в детстве всё кажется больше, — откликнулся Саша. — Тогда и деревья были большими.
Тим прищурился, осматривая стены:
— Или шкаф этот встроенный иллюзию создаёт?
Александр кивнул:
— Может быть. Когда зеркало открыто, пространство как будто расширяется. А сейчас всё завешено.
Он из любопытства сдвинул створку. Взору открылись несколько вешалок с бабушкиной одеждой. За висящими вещами проглядывала ровная стена, на которой, в отличие от остальных, не было обоев. С точки зрения экономии это выглядело логично — тратиться на то, что всё равно скрыто, нет смысла, — но Тимофея это насторожило.
Он включил фонарик в телефоне и посветил вглубь. Александр, отодвинув одежду, протиснулся ближе и встал рядом. Постукивание по стене подтвердило его догадку: за ней явно была пустота.
Саша толкнул панель сильнее — и та удивительно легко сдвинулась, открывая проход в небольшое помещение. Света фонарика хватило, чтобы разглядеть узкую комнатку без окон. От вида того, что там находилось, братья на секунду остолбенели, боясь сделать шаг.
Наконец, справившись с оцепенением, они по очереди протиснулись внутрь. Тимофей, водя лучом по стенам, заметил сбоку выключатель. Через миг тусклая лампа вспыхнула под потолком, наполняя помещение жёлтым светом.
Теперь сомнений не оставалось: они не ошиблись. В комнате стояли их старые детские велосипеды и другие вещи, которыми они играли когда-то давно.
В одном из углов аккуратно был сложен инструмент, у противоположной стены стояли табуреты, которые они с Тимофеем когда-то мастерили под бабушкиным присмотром. На одном из этих простых «шедевров» ровными стопками лежали их детские книги и пухлые фотоальбомы. Второй табурет, судя по расположению, служил обычным сиденьем.
Пыли в тайной комнате почти не было. Стало ясно: бабушка часто сюда заходила, убиралась, перебирала вещи. На вершине книжной стопки лежала тонкая тетрадь и ручка — значит, она здесь ещё и записывала что-то.
— Неужели она сама всё это оборудовала? — вслух произнёс Александр. — Тут ведь не просто гвозди вбить, повозиться пришлось.
Тимофей пожал плечами:
— В талантах нашей бабушки Кати я не сомневаюсь. Но зачем? Какой смысл прятать наши старые вещи? Велосипеды, книжки… Да и особой ценности, вроде, не представляют. Всё это странно.
Более любопытный Саша кивнул в сторону тетради:
— Может, здесь какое-то объяснение есть. Давай посмотрим. Раз уж записывала — наверняка не просто так.
Они с жадным вниманием раскрыли простую школьную тетрадку и начали читать. Уже с первой страницы становилось ясно, что бабушка писала её именно для них и надеялась, что внуки однажды найдут это послание. В отдельных местах бумага была морщинистой от высохших слёз, но аккуратный, выверенный почерк читался без труда.
«Дорогие мои Тимоша и Саша! Раз уж вы читаете эту тетрадь, которую я задумала как самую искреннюю исповедь, значит, при жизни я так и не решилась признаться вам, глядя в глаза, в одной из самых страшных ошибок своей жизни. Не набралась смелости преодолеть не такие уж большие препятствия, не отважилась признаться в своём проступке.
Простите меня, если сможете. Это именно по моей вине значительную часть детства вы росли без отца. Ваша мама, если говорить честно, никогда мне по-настоящему не нравилась. С самой первой встречи я ждала от неё подвоха. К сожалению, дождалась. Не знаю, то ли накаркала, то ли материнское сердце заранее предупреждало о двуличии невестки, но свадьбы я не хотела.
Открыто отговаривать вашего отца жениться я не стала, только просила не торопиться — напрасно. Борис меня не послушал. Сыграли свадьбу, как у людей. Я изо всех сил старалась привыкнуть к Юле, не устраивала ей подлых проверок. Приезжая в гости, не рыскала по шкафам и не инспектировала холодильник. Дала сыну право жить своей жизнью.
Когда родился Тимоша, я и вовсе полюбила Юлю за такой подарок. Сердце растаяло, а после появления Саши я стала называть её дочкой. С какой радостью я ждала вас каждое лето, чтобы вдоволь с вами наговориться и наиграться!
Но постепенно мне всё чаще казалось, что Юля как-то поостыла к моему сыну. Борис на все осторожные вопросы только улыбался и уверял, что в семье всё хорошо. Я делала вид, что верю, но сердце неспокойно было.
Вы, наверное, и не помните, как однажды мне пришлось срочно уехать в город — на юбилей к давней подруге. Я собиралась вернуться на следующий день и оставила вас под присмотром соседки. Только праздник в итоге не состоялся… Точнее, я до него даже не доехала. Решила по дороге завезти несколько баночек солений и варенья вашим родителям.
Был рабочий день, и я, решив, что дома никого нет, открыла дверь своим ключом. С тех пор бесчисленное количество раз корила себя за то, что не догадалась предварительно позвонить…»
«Но вернуться назад уже нельзя.
В общем, вышло так, что я застала вашу маму с каким‑то незнакомым мне мужчиной в самый неподходящий момент. Они были так увлечены, что даже не услышали, как открылась дверь. Это было хуже любого кошмара. Я потеряла сознание и рухнула.
Наверное, грохот от моего падения и стеклянных банок их и спугнул — они выглянули в коридор. Юля привела меня в чувство, но извиняться даже не попыталась. Она была зла, как фурия. Кричала, что я заявилась без приглашения, чтобы поймать её на чём‑нибудь вроде немытой посуды, обвиняла в том, что я всегда её ненавидела и мечтала разрушить её семью.
Отчасти в её словах была доля правды, и я не стала спорить. Как‑то поднялась и уехала обратно в деревню.
Не знаю, о чём они говорили с Борей после этого, но уже на следующий день Юлия приехала за вами. Сквозь зубы процедила, что это из‑за меня, из‑за моего “налёта” Борис её бросил. Ещё и усмехнулась моему растерянному виду. Я была поражена её бессовестностью: предав, она не чувствовала за собой вины, зато свалила всё на меня.
После этого Борис пропал. Я узнала только, что он срочно уволился с работы, и — будто сквозь землю провалился. Годы я жила в мучительной неизвестности: обращения в милицию, запросы, расспросы — всё было без толку.
Я пыталась разговорить его закадычного друга, надеясь, что ему Боря доверился, но и это не помогло. Ни мне, ни кому‑либо ещё он не подал ни одной весточки. В голове роились самые мрачные мысли. Я не понимала, почему сын молчит. В чём я перед ним так уж провинилась?
Мне было так тяжело, что, казалось, проще уйти на тот свет. Жизнь лишилась смысла. Я жила одной надеждой: что он всё‑таки объявится, и эта история как‑то разрешится.
На моё семидесятилетие уверенность, что Боря жив, только окрепла. На юбилей приехала моя троюродная сестра Мария, с которой мы давно не виделись. Она раньше жила в соседнем селе — вы, может, её помните, нечасто, но в гости приезжала. Потом её дочь вышла замуж за военного и уехала с ним на Камчатку, там родила ребёнка, и Маша поехала помогать. Так и осталась там.
Под хмельком сестрёнка обмолвилась, что, вроде бы, видела Бориса в городе неподалёку от того места, где живёт. Увидев, как я на неё уставилась, Маша попыталась отыграть назад, сказала, что, возможно, ошиблась. Но сердце моё чувствует: Боря жив. И, скорее всего, искать его нужно где‑то на Камчатке.
Я бы сама полетела, да здоровье уже не позволяет. Честно говоря, и юбилей затеяла лишь затем, чтобы ещё раз увидеться с близкими. Знала: мне недолго осталось. И если нам с сыном не суждено встретиться, то вас, Тимофей и Александр, я прошу, заклинаю — попробуйте разыскать отца.
Обнимаю вас, мои родные. И ещё раз: простите за украденное у вас детство».
После этой исповеди бабушка Катя вывела в тетрадке контактные данные своей троюродной сестры. Братья ошеломлённо смотрели друг на друга. Всё это походило на дурной сон, где события разворачиваются наперекор логике и здравому смыслу.
Молчание повисло над ними тяжёлым, давящим облаком. Казалось, негативные чувства обрели плоть и заполнили крохотную комнатку, вытеснив из неё воздух.
продолжение