Предыдущая часть:
Матери не стало через два месяца после того, как Вера и её сестра-двойняшка Лариса получили дипломы. Сердце. Просто взяло и остановилось. Словно она выполнила свою главную миссию — вырастила дочерей, вывела их в люди — и тихо, без лишнего шума ушла, оставив мужа и детей учиться жить заново. Игорь Васильевич так и не смог оправиться от этого удара. Он изо всех сил цеплялся за Веру как за спасательный круг и одновременно безумно страдал от того, что вторая дочь, Лариса, с каждым годом отдалялась всё дальше и дальше.
Вот и в этот раз телефон отца разрывался от праведного гнева ещё до того, как Вера села в автобус.
— Опять! — кричал он в трубку, когда Вера позвонила узнать, что купить к столу. — Опять у неё нашлась причина! То работа, то, видите ли, жених заболел, то психологи наработают! Эсэмэску мне прислала, даже позвонить не соизволила, отцу родному!
Вера, сидя на жёстком сиденье автобуса, тяжело вздохнула, прикрыв глаза. Она знала этот сценарий наизусть. Сейчас она приедет, и вместо спокойного предновогоднего вечера ей придётся работать громоотводом, разряжая папину обиду и одновременно пытаясь защитить сестру, которую отец уже готов был записать в предательницы.
— Папуль, послушай, ну может быть, у неё действительно не получается? — осторожно начала она, стараясь смягчить удар. — У Ларисы работа очень напряжённая, сама знаешь.
— Не получается? — Голос отца дрожал от накопившейся за год обиды. — Она даже на похороны матери, считай, не приехала! Съёмки, видите ли! Не смей её защищать, Вера! Она эгоистка, каких свет не видывал! Вылитая бабушка по материнской линии — такая же чёрствая и равнодушная!
Вера прижалась разгорячённым лбом к холодному, чуть запотевшему стеклу. Ей было бесконечно жаль всех: отца, себя, и даже Ларису, которая, кажется, просто выбрала самый лёгкий путь — вычеркнуть прошлое, отгородиться от боли, лишь бы не соприкасаться с этим огромным, всепоглощающим горем. Автобус тряхнуло на очередном ухабе, и пакет с мандаринами зашуршал, напоминая, что праздник, хочет она того или нет, всё-таки наступит ровно через два дня.
— Папуль, но она же тогда в больнице лежала, пневмония была тяжёлая, — устало напомнила Вера. — Врачи просто не пустили, сами знаете, карантин. Она же потом приезжала на кладбище, одна, я знаю.
— Приезжала? Да, приезжала. — Отец горько усмехнулся в трубке. — Только ни на девять дней, ни на сорок её там не было. А могла бы найти возможность, если бы захотела. Понимаешь, если бы захотела!
— Она нас любит, папа, правда. Просто у неё жизнь очень насыщенная, работа, карьера, — Вера говорила тихо, скорее для себя, чем для него. — Мы же созваниваемся, разговариваем. Не так часто, как хотелось бы, но созваниваемся.
Игорь Васильевич, казалось, вовсе не слышал дочь. Годами копившаяся обида, как застарелый нарыв, наконец прорвалась наружу, и остановить этот поток было уже невозможно:
— Ой, да ладно тебе, успокаиваешь меня, а сама-то веришь в то, что говоришь? — голос отца дрожал от горечи. — А жених этот мифический, про которого она мне уши прожужжала? Хоть бы раз привезла, познакомила, показала, что у неё всё серьёзно! Хотя о чём это я? Она сама-то была у меня от силы раза три за пять лет! Прилетит, посидит полчаса, как на иголках, всё время в телефон смотрит, и бегом обратно, будто у неё здесь пожар или чума. Ни одного праздника вместе, ни одного! Ещё семья называется!
Отец замолчал, и в трубке повисла тяжёлая, напряжённая тишина. Вера чувствовала, как по щекам катятся горячие, солёные слёзы. Ей было мучительно больно за папу, за маму, которую они потеряли, и за сестру, которая сама себя лишила родного дома, отгородившись от всего стеной деловой занятости и мнимой независимости. Но плакать в трубку нельзя — отец и так на взводе, ещё больше расстроится.
Игорь Васильевич вдруг встряхнулся, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз, и голос его снова стал бодрым, хоть и с явной фальшивой ноткой:
— Ах, да ладно, доченька, чего уж теперь переживать! Зато нам с тобой оливье побольше достанется. Я картошку уже поставил варить, а с тебя торт, помнишь, как договаривались?
— Помню, папа. Всё куплю. До встречи. Целую тебя крепко.
В прошлые годы отец всегда ставил на новогодний стол третий прибор — тарелку, вилку, бокал для шампанского, — всё в ожидании Ларисы. А вдруг случится чудо? Вдруг она передумает и приедет? В этот раз стол был накрыт только на двоих. Третьего прибора не было.
Праздник прошёл тихо и немного грустно в том самом уютном сельском доме, куда Игорь Васильевич сбежал сразу после похорон жены. Городская квартира душила его воспоминаниями, каждый угол напоминал о ней, а здесь, среди глубоких сугробов, вековых сосен и звенящей тишины, ему дышалось гораздо легче. Они посидели за столом, посмотрели старый «Голубой огонёк» по телевизору, выпили шампанского под бой курантов. Вера улыбалась, шутила, старалась быть весёлой, но на душе у неё отчаянно скребли кошки — тоска по несбывшемуся, по какой-то другой, настоящей жизни, где есть любовь, семья и тепло.
Новогодние каникулы пролетели как один стремительный миг. Для нормальных людей это время лыж, снеговиков, поздних подъёмов и уютных чашек какао. А для актёров ТЮЗа праздники — это самый настоящий адский марафон. Спектакли, утренники, ёлки, по три-четыре представления в день. Дарить праздник другим, когда у самой на душе кошки скребут, — та ещё работа, выматывающая до предела.
Первого января Вера уже была на сцене, а второго, возвращаясь домой после очередного спектакля, она вдруг поймала себя на мысли, что жизнь-то проходит мимо. У подруг, с которыми они когда-то вместе учились, уже и мужья, и дети, и ипотеки, и совместные планы на лето, а у Веры — съёмная однокомнатная квартира, второстепенные роли в детском театре и пожилой папа, который ждёт от неё звонков. Папа, который при каждой встрече тяжело вздыхает и говорит с неподдельной грустью: «Ни роду, ни племени у тебя, дочка. Кто о тебе позаботится, когда меня не станет?» Он желал ей добра, хотел внуков, зятя, простого женского счастья для своей младшей дочери.
Вера остановилась посреди заснеженной, пустынной улицы. Крупные снежинки бесшумно падали на ресницы и тут же таяли, стекая холодными капельками по щекам.
— Счастье, — горько подумала она. — Чтобы его поймать, надо раскрыть руки и бежать навстречу. А я... я всё время жду удара. Сжалась в комок, спряталась в свою раковину и боюсь высунуться. Какое счастье захочет прыгнуть в такие объятия?
Личная жизнь, точнее, её зияющее отсутствие, всегда было для Веры больной темой.
— Ну кому нужна такая серая мышь? — безжалостно спросила она сама себя, с силой пнув попавшийся под ноги ледяной комок снега. — Хотя какая ты мышь, Вера! Ты же цыплёнок. Жёлтый, пушистый, бестолковый и очень-очень одинокий. Эх, из цыплят я плавно перерасту однажды в старуху Шапокляк. Вот и вся моя актёрская карьера. А мечты? Где тот великий роман, который я собиралась написать? Три главы в столе пылятся уже четвёртый год. То времени нет, то вдохновения, то любви. А любви и ждать неоткуда — кто на меня такую посмотрит?
Был, правда, один Антон. И его-то она не смогла удержать. Воспоминание об Антоне привычно кольнуло сердце — остро, болезненно, как заноза, которую никак не удаётся вытащить. Это была её единственная яркая вспышка за последние годы, короткая, как замыкание, и такая же болезненная в финале.
А началась она, по иронии судьбы, тоже с нелепости. Театр, закулисье. Запах пыльных кулис, разогретых софитов и старой, чуть тронутой временем древесины. Вера тогда была совсем зелёной, только после института, дрожала перед каждым выходом как осиновый лист. Ставили «Золушку». Вере, разумеется, роль сестёр не доверили — фактура не та, да и опыта маловато. Дали роль пажа.
За пару минут до начала спектакля она, как угорелая, неслась по узкому коридору, бормоча под нос текст, и на полном ходу чуть не врезалась в тяжёлую тележку, доверху загруженную аппаратурой. Тележку толкал новый звукооператор — спокойный, сосредоточенный парень в наушниках, которого Вера раньше не замечала. Столкновение было неизбежным. Вера отскочила в последний момент, запутавшись в собственном длинном плаще.
— Эй, пацан, смотри под ноги! — окликнул её звукорежиссёр, даже не снимая наушников. — А то до сцены вообще не доедешь, расшибешься.
Веру как током поразило. Пацан?! Ну, ладно, зрители из последних рядов могут и не разглядеть, но чтобы коллега, глядя в упор, принял её за мальчишку — это было уже чересчур унизительно. В ней вдруг проснулась какая-то дикая, почти животная женская обида. Она выпрямилась, гордо вздёрнула подбородок и, глядя на парня своими огромными ореховыми глазами, полными немого укора, молча подняла руку к голове. Одно движение — она выдернула длинную шпильку, стянула с головы бархатный берет. И тяжёлая, густая волна тёмных волос рассыпалась по плечам, мгновенно преобразив мальчишеский силуэт.
Антон застыл, открыв рот, и даже тележка жалобно скрипнула, наткнувшись на его ногу.
— Ой... э... простите великодушно, — Антон наконец-то отмер, и на его лице появилась виноватая, но при этом чертовски обаятельная улыбка. Он попытался как-то спасти положение: — Это я... я, видимо, был слеп и глух. Вы не просто хорошая актриса, вы гений маскировки, честное слово! Я действительно, глядя со спины, принял вас за парня. Но должен сказать, что вы очень красивая, правда. Извините.
— Извинения принимаются, — сухо ответила Вера, хотя внутри у неё уже всё пело от смущения и неожиданного комплимента.
Она развернулась и быстро убежала в гримёрку — спектакль ведь никто не отменял, и нужно было срочно прятать волосы обратно под берет. Но сердце уже отбивало чечётку где-то в горле, и это было очень приятное чувство.
После спектакля, уже переодетая, она вышла через служебный вход, кутаясь в большой пушистый шарф. У одинокого фонаря, разбрасывающего жёлтые круги по снегу, стоял Антон. В руках он держал изысканный букет цветов — явно не из дешёвого ларька у метро.
«Ну конечно, — тоскливо подумала Вера, отводя взгляд и стараясь стать незаметнее. — Такой красивый парень не может быть один, наверняка ждёт какую-нибудь примадонну из труппы».
Она, сутулясь и пряча лицо в шарф, быстро зашагала к остановке, надеясь проскочить незамеченной.
— Эй, гений маскировки! — окликнул её знакомый, чуть насмешливый голос. — Вы так быстро убегаете, что я боюсь снова вас потерять в этом лабиринте.
Вера обернулась. Антон уже стоял рядом и, не спрашивая разрешения, протянул ей цветы.
— Это вам, Верочка. За моральный ущерб, который я вам нанёс, и в знак искреннего восхищения. Знаете, если бы я не врезался в вас тогда в коридоре, я бы, наверное, так и прошёл мимо своего счастья. А это было бы огромной глупостью с моей стороны.
Вот так и началась их история. Стремительная, нежная, как первый весенний ветер. Антон ухаживал старомодно и красиво. Он не задаривал её дорогими подарками, но умел создавать вокруг неё особенную атмосферу: маленькие букетики полевых цветов, которые таинственным образом появлялись в её гримёрке перед спектаклем, записки с цитатами из любимых книг, заботливо спрятанные в карманах её пальто, долгие вечера на его тесной кухне с чашками остывающего чая и бесконечными спорами о музыке и кино, когда время словно замирало. И так хотелось, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.
Вера, совершенно не привыкшая к такому искреннему и красивому поклонению, тонула в этом тепле, как в омуте. Она расцветала на глазах, становилась мягче, женственнее, увереннее. Но внутри, где-то очень глубоко, сидел противный червячок сомнения. Ревность. Сначала это была тонкая, едва заметная иголочка. Антон случайно улыбнулся молоденькой костюмерше — иголочка предательски кольнула. Антон задержался после работы, монтируя звук — иголочка превратилась в длинную острую спицу. Сама Вера, сама, собственными руками заковала себя в броню неуверенности. «Ну зачем я ему, такая серая и невзрачная? — думала она часами, разглядывая в зеркале своё лицо без грима. — Вокруг него вон сколько красивых, ярких актрис. Он просто пока не разглядел, он скоро поймёт, что ошибся, и уйдёт к той, которая действительно достойна его». Эта мысль стала навязчивой, болезненной идеей. Любой взгляд Антона в сторону, любое доброе слово, обращённое к другой женщине, вызывали у Веры приступы липкой паники и глухой, разъедающей душу тоски. Вера сама, собственными руками, искала доказательства его несуществующих измен, сама придумывала сценарии катастрофы и сама же в них свято верила.
А рухнуло всё в один единственный вечер. Вера не пошла с Антоном на шумную вечеринку в честь премьеры — позвонил встревоженный отец. Температура под сорок, давление скачет. Выбор даже не стоял. Она, не раздумывая, помчалась на другой конец города с тяжёлыми пакетами апельсинов и лекарств, всю ночь просидела у постели отца, с тревогой поглядывая на ртутный столбик градусника. Антон поехал на вечеринку один. «Не скучай, я ненадолго, — сказал он на прощание. — Позвоню, как только освобожусь».
Спустя неделю она ждала его после репетиции — он заканчивал монтаж звука в аппаратной, а его телефон, оставленный на столике, неожиданно завибрировал. «Посмотри фотки с премьеры, там есть очень смешные кадры», — крикнул он из будки, увлечённый работой. Вера от нечего делать разблокировала экран, начала рассеянно листать галерею, улыбаясь удачным кадрам. И вдруг палец замер, остановленный невидимой силой. С экрана на неё смотрела девушка — яркая, с идеальной укладкой, в облегающем блестящем платье, полная противоположность Вере с её вечным пучком на голове и удобными джинсами. Антон стоял рядом, по-хозяйски обнимая её за талию, и оба они весело, беззаботно смеялись прямо в объектив. Дату снимка Вера вычислила мгновенно — тот самый вечер, когда она сидела у постели больного отца.
Внутри всё оборвалось, провалилось в ледяную чёрную пустоту. «Значит, пока я сбивала отцу температуру и боролась за его жизнь, ты весело развлекался с этой королевой?» Горькая, ядовитая обида затопила сознание, не оставляя места для здравого смысла. Комплекс серой мыши торжествующе поднял голову и зашипел: «Ну вот, что и требовалось доказать. Ты для него — временный, проходной вариант, а она — настоящая, та, с кем можно появляться на людях».
В тот момент ревность окончательно отключила мозг, все разумные доводы. Вера не стала ждать объяснений, не дала ему шанса оправдаться.
— Нам надо расстаться, — сказала она чужим, безжизненным, деревянным голосом, глядя куда-то мимо него. — Антон, мы слишком разные. Ты это и сам прекрасно понимаешь.
Она нажала отбой и ещё несколько секунд смотрела на потухший экран телефона, не в силах сдержать улыбку. Приятно всё-таки, когда тебя помнят и ищут, пусть даже такой маленький человечек.
— Так-так, — протянула Галина, откладывая булавки и с интересом прищуриваясь. — Что за Андрей такой? Для ухажёра голос больно молодой, явно несовершеннолетний. Или ты от меня, подруги, какие-то тайны скрываешь?
— Да помнишь, я рассказывала? Мальчик тот, у которого няню перед Новым годом на скорой увезли прямо из театра, — Вера принялась осторожно выбираться из пышного сверкающего костюма, стараясь не задеть невидимые булавки. — Это он звонит, осведомляется о здоровье.
— А-а, — понимающе протянула Галина, и глаза её хитро блеснули. — Тот самый, у которого папа — видный вдовец, солидный бизнесмен. Помню-помню, ты рассказывала. И что, папаша так ни разу и не появился?
— Галя, прекрати, ради бога! — Вера зарделась, хотя старательно делала вид, что возится с молнией. — Я его даже мельком не видела. Там какая-то помощница была, вся из себя гламурная, на шпильках, с маникюром идеальным. Куда уж мне, простой актрисе, до таких высот.
— Глупости какие! — фыркнула Галина, ловко орудуя иголкой. — Этих гламурных кукол сейчас как с конвейера выпускают, они же все на одно лицо, ксерокопии несчастные. А ты — ты другая, живая, настоящая.
Она решительно развернула Веру обратно к высокому трюмо, заставленному баночками с гримом. В золотом, переливающемся оперении, с разрумянившимися от смущения щеками и горящими глазами, Вера и правда выглядела сейчас необыкновенно — сказочно, волшебно, почти нереально.
— Посмотри на себя, дорогая, — Галина встала у неё за спиной, глядя в зеркало. — В этом платье ты любую затмишь, пусть даже только на сцене — какая разница? Но поверь мне, мужики не слепые. Настоящий огонь всегда видно, его не спрячешь.
— Ну, насколько я помню, отец того мальчика слишком занятой человек, чтобы по театрам ходить, — лукаво улыбнулась Вера собственному отражению. — Но будем надеяться, что в зале найдутся и другие зрители мужского пола, которым мой образ придётся по душе.
— Только один нюанс ты упускаешь.
— Какой же?
— В театр юного зрителя ходят, как правило, примерные папаши, — Галина многозначительно подняла палец. — Но папаши эти — глубоко женатые люди. Пока их супруги дома борщи варят да за младшими детьми присматривают, они культурную программу для старших наследников обеспечивают.
— Ну, есть же ещё одна категория — дедушки с внуками, — рассмеялась Вера.
— Ой, точно! — подхватила Галина, и они расхохотались уже вдвоём. — Дедушки — это наша целевая аудитория! Солидные, пенсионеры, с накоплениями...
— Да уж, с такой работой, как у нас, личную жизнь точно не устроишь, — вздохнула Вера, снимая с себя последние лоскуты огненной ткани.
Через несколько дней, на премьере «Конька-Горбунка», Андрей с Еленой Петровной сидели в первом ряду, и мальчик, кажется, вообще забыл, как дышать. Он заворожённо следил за каждым движением на сцене, боялся даже моргнуть, чтобы не пропустить ни одного чуда. Таких благодарных, полностью растворившихся в сказке зрителей актёры видят крайне редко — это настоящий подарок.
Едва тяжёлый занавес пополз вниз под оглушительные аплодисменты, Андрей, прижимая к груди огромный букет хризантем, помчался к сцене, перепрыгивая через ступеньки. Он так спешил вручить цветы прекрасной Жар-птице, что не заметил небольшого выступа, споткнулся и, взмахнув руками, полетел на пол.
— Ой!
Вера, уже спустившаяся со сцены, мгновенно оказалась рядом.
— Ничего страшного, Андрюша! — она подхватила его под мышки и помогла встать. — Смотри-ка, какой ты молодец — букет даже не пострадал, только пара цветочков головки повесили. Но это ничего, мы их сейчас в водичку поставим, они быстро отойдут.
Она собрала рассыпавшиеся по полу цветы в аккуратную охапку и с улыбкой протянула мальчику.
— Держи-ка. Это мне, да? Спасибо тебе огромное, такой красивый букет!
Андрей, раскрасневшийся от смущения, восторга и недавнего падения, торжественно вручил ей цветы, глядя снизу вверх сияющими глазами.
— Это вам, Верочка... то есть Жар-птица... Вы так красиво сегодня летали! Прямо как настоящая!
— Ах ты, мой хороший, — Вера присела перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне, и чмокнула его в мягкую, пахнущую шампунем макушку. — Пойдём скорее, я покажу тебе, где наши сказочные птицы живут за кулисами. Хочешь?
Так и началась эта удивительная, трогательная дружба. Андрей приходил к ней теперь часто — вместе с Еленой Петровной, иногда на спектакль, а иногда просто так, в свободное время, чтобы глотнуть той особенной, загадочной закулисной жизни, от которой пахло пылью, кулисами и настоящим волшебством. Мальчик тянулся к Вере, как тонкий росток тянется к солнцу, а она, сама того не замечая, дарила ему то душевное тепло и живое, искреннее внимание, которым он интуитивно пытался заполнить зияющую пустоту, оставшуюся после ухода мамы. Елена Петровна при всей своей безграничной доброте и заботе была для него скорее уютной, надёжной бабушкой — тихой, спокойной, немного грустной. А Вера была самой жизнью — молодой, энергичной, искрящейся, умеющей превратить любой обычный разговор в увлекательную игру, а простое чаепитие в гримёрке — в настоящий праздник.
По вечерам Андрей взахлёб, захлёбываясь словами и эмоциями, рассказывал отцу о театре. Глаза ребёнка горели таким ярким, живым огнём, какого Дмитрий не видел в них уже очень давно. Он подробно, с мельчайшими деталями описывал устройство операторской кабины, откуда видно всё-всё, работу суфлёра, который сидит в будке и подсказывает актёрам забытые слова, яркие, невероятные костюмы и весёлые, шумные игры с новой подругой.
— Сынок, — однажды осторожно спросил Дмитрий, глядя на восторженного сына поверх очков для чтения, — тебе не кажется, что ты слишком часто её отвлекаешь? Она ведь приходит в театр работать, а ты постоянно там крутишься под ногами. Будь я на месте директора, мне бы такое активное общение с юными зрителями в рабочее время не очень понравилось.
Рассудком Дмитрий прекрасно понимал — Андрею жизненно необходимо такое общение. Сын не ходит в детский сад, друзей у него почти нет, а Елена Петровна, при всей своей душевной теплоте, всё-таки человек пожилой, с ней особо не побегаешь и не наиграешься. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, у Дмитрия всколыхнулась жгучая, совершенно иррациональная ревность. Каждый раз, когда сын с таким неподдельным восхищением говорил об этой незнакомой женщине — Вере, отцу казалось, что образ Наташи, его погибшей жены, потихоньку начинает стираться из детской памяти, тускнеть, терять яркие краски. Эта мысль пугала и одновременно больно ранила Дмитрия, ведь сам-то он любил Наташу по-прежнему. Любил остро, до физической боли, до ломоты в висках, до бессонницы. И эта любовь никуда не уходила, не ослабевала, несмотря на бег времени.
— Нет, папа, — горячо возразил мальчик, заметив тень сомнения на лице отца. — Вера сама говорит, что я ей нисколечко не мешаю. Она даже радуется, когда мы с Еленой Петровной приходим. И чаем нас всегда поит с вкусными конфетами.
— Ну ладно, сынок, я совсем не против, — тихо ответил Дмитрий, стараясь спрятать поглубже эту внезапную горечь. — Только ты, пожалуйста, сам смотри, не злоупотребляй её добротой. Людям тоже нужно отдыхать.
Он отвернулся к окну и замолчал, улетев мыслями куда-то далеко-далеко, туда, где его всё ещё ждали, где всё ещё была жива Наташа.
Продолжение: