РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Ещё звёзды не погасли, когда Нюра поднялась с постели.
В избе стоял плотный, осязаемый мрак, лишь узкая полоска неба серела в маленьком оконце. Половицы под босыми ногами жалобно вздыхали, но Нюра ступала осторожно, привычно обходя скрипучие места.
На лавке, укрытые одним вытертым одеялом, спали дети: Федька раскинулся, свесив руку, Манька прижалась к нему, подложив кулачок под щёку.
Лица их во сне казались безмятежными, но Нюра знала, что разбудит их голод, и в глазах у неё защипало.
Она перекрестила их мелким крестом, коснулась губами тёплого лба Маньки, потом Федьки. Поправила съехавшее одеяло, закутав худые плечики.
Тяжело вздохнула, окинув взглядом избу: старая печь, на которой посапывала глухая свекровь, стол, покрытый клеёнкой в заплатах, икона в углу с тусклым окладом.
Всё знакомое, родное и такое неустроенное.
Накинув ветхий платок, она выскользнула за дверь.
Сразу пахнуло сыростью и прелой листвой. Туман стоял над огородом, над дорогой, молочный и густой, как кисель.
Нюра запахнула кофту и быстро зашагала к усадьбе Митрофана. Ноги в стоптанных ботинках быстро промокли от росы.
«Ничего, – подумала она, – хозяин строг, но платит исправно.
А без денег как зиму пережить? Федьке бы валенки, Маньке – пальтишко…»
Туман постепенно редел, уступая место серому рассвету.
Где-то за деревней замычала корова, отозвался петух.
Нюра шла, не замечая дороги, вся уйдя в тяжёлые думы.
Бледное, осунувшееся лицо её было устремлено вперёд, а в глазах застыла такая тоска, что даже утренняя прохлада не могла её развеять.
*****
В избе Аксинью разбудило мычание Зорьки.
Корова требовала, чтобы её подоили и отвели на пастбище, и голос её настойчиво врывался в сон.
Аксинья открыла глаза и сразу села на лавке, откинув одеяло.
Ноги коснулись холодного пола, по телу пробежала дрожь, но она привычно встала и пошла к умывальнику.
Ночью ей не спалось.
Ворочалась, слушая, как скрипит на печи бабка, как вздыхает во сне мать, как за стеной шуршат мыши.
Думала о жизни.
Всё у них не так, как у людей.
Мать убивается на работе, бабка глухая и больная, а она, Аксинья, вон уже шестнадцатый год пошёл, а ни обуви приличной, ни одежды.
В приходскую школу ходила только по тёплым дням, а как холода ударили – и сидит дома.
Грамоте немного выучилась, читать умеет, но дальше что?
Так и будешь босой всю жизнь?
Она плеснула в лицо холодной водой, растёрлась жёстким полотенцем.
Волосы – густая русая коса – растрепались.
Аксинья быстро расчесала их деревянным гребнем, заплела туго, чтобы не мешали, и перехватила бечёвкой.
В синих глазах её, ещё сонных, уже загоралась привычная утренняя решимость.
Некогда раскисать – дел невпроворот.
Она накинула старенький сарафан, сунула ноги в разбитые башмаки, оставшиеся ещё от отца, и выбежала во двор.
Корова в сарайке мычала уже надрывно, с нетерпением.
Аксинья отодвинула засов, вошла в полумрак, пахнущий сеном и парным молоком.
– Зоренька, милая, сейчас, сейчас, – заговорила она ласково, погладив корову по крутому боку.
Она быстро подоила её, ловко управляясь руками, слушая звонкое, упругое цоканье струй о дно подойника.
Тёплое молоко пенилось, наполняя ведро.
Аксинья работала быстро, но бережно, с какой-то особой нежностью к этой кормилице.
Наскоро выдоив, она вывела Зорьку со двора.
Солнце уже поднялось над лесом, разогнав остатки тумана.
Оно заливало всё вокруг мягким, ласковым светом.
Трава горела алмазной росой, воздух был чист и прозрачен, слышался далёкий звон колокола. Аксинья глубоко вздохнула, расправила плечи.
Как же хорошо, когда солнце!
Даже на душе теплее.
На тропинке, что вела к реке, показался Митька Муркин.
Он шагал быстро, размашисто, неся на плече удочку.
Худой, долговязый, в коротких штанах, из которых давно вырос, он казался смешным и трогательным. Солнце золотило его вихры.
– Здорово, Аксинья! – крикнул он издалека, заметив её.
– Здорово, Митя! – откликнулась она, помахав рукой.
– Приходите к реке! Федька с Манькой просились!
Рыба сегодня клюёт – во! – он показал большой палец, – я уже трёх плотичек поймал!
– Как управлюсь – придём! – ответила Аксинья, улыбнувшись. Улыбка осветила её худенькое лицо, сделав его по-детски беззащитным.
Митька скрылся за кустами, а Аксинья погнала корову дальше, на луг, где уже паслись чужие коровы.
Зорька радостно замычала, завидев сородичей, и затрусила к ним. Аксинья остановилась на пригорке. Перед ней открылся широкий простор: заливные луга уходили к реке, за рекой темнел лес, над всем этим сияло чистое, голубое небо. Ветерок шевелил её юбку, приносил запахи травы и речной воды.
Аксинья смотрела вдаль, и вдруг подумалось ей: а что ждёт её впереди?
Так и пройдёт жизнь в заботах, в нужде, в вечном страхе перед зимой?
Или будет когда-нибудь и у неё свой дом, своя семья, достаток?
Она вспомнила Митьку, его улыбку, его зов.
Хороший он парень, работящий, хоть и бедный.
Но пока не до того. Пока надо домой, к малышам, к бабке, к матери помогать.
Она глубоко вздохнула, словно вбирая в себя всю эту красоту и свежесть, и побежала обратно в деревню.
Босые ноги мелькали по тропинке, оставляя следы на росистой траве. Солнце поднималось всё выше, обещая тёплый, погожий день.
Где-то впереди ждали её Федька и Манька, которые уже наверняка проснулись и ждут завтрака, ждала работа по дому, ждала мать, которая вернётся вечером усталая, но с надеждой.
Аксинья бежала, и ветер развевал её косу, и казалось ей, что этот новый день, это солнце, эта река – всё это для неё, и что жизнь, какая бы трудная она ни была, всё-таки прекрасна.
А что будет дальше – видно будет. Заря её жизни только занималась, и кто знает, что принесёт ей грядущий день?
*****
Аксинья вернулась домой, когда солнце уже поднялось над крышами и золотые лучи ворвались в маленькие окна их избы.
В сенях пахло парным молоком и вчерашней золой.
Она поставила ведро на лавку, прислушалась.
В горнице было тихо, лишь с печи доносилось тяжёлое дыхание бабки, да изредка всхлипывал во сне Федька.
— Вставайте, лежебоки, — позвала она негромко, входя в горницу.
На лавке зашевелились.
Федька первым открыл глаза — серые, с хитринкой, совсем как у отца.
Он сел, потянулся, хрустнув худыми плечами.
Манька ещё поспать хотела, зарылась лицом в подушку, но брат ткнул её в бок:
— Вставай, Манька. Аксютка молока принесла.
Манька высунула нос из-под одеяла. Глаза у неё были синие, как у Аксиньи, но мягче, добрее.
Волосы спутались, торчали в разные стороны соломенными вихрами.
— А топить будем? — спросила она сонно.
— Успеем, — ответила Аксинья. — Умывайтесь быстро.
Она разлила молоко по глиняным кружкам, отрезала по ломтю вчерашнего хлеба.
Дети слезли с лавки и босиком, шлёпая по холодному полу, побежали к рукомойнику.
Федька фыркал, брызгался, Манька визжала тоненько, но тихо, чтоб бабку не разбудить.
Аксинья смотрела на них и улыбалась.
Худые, лёгкие, как птенцы. Федька в одной длинной рубахе, Манька в старой материнской кофте, подвязанной верёвкой.
Но глаза горят, смеются.
Живые.
Завтракали молча.
Хлебали молоко, макали в него хлеб. Федька ел быстро, проглатывал куски, не жуя, — вечно торопился. Манька, наоборот, ковыряла корку, водила ею по кружке.
— Чего не ешь? — спросила Аксинья.
— А Митька на реку звал? — вспомнила Манька. — Сегодня пойдём?
— Пойдём, — кивнула Аксинья. — Только сперва надо кур покормить, воды принести.
Поможете?
Федька тут же вскочил:
— Я воды! Я мигом!
— И я! — Манька отставила кружку, забыв про еду.
Аксинья усмехнулась. Вот они — дети. Радость в малом. На реку — значит, праздник.
Она убрала посуду, вытерла стол. Взглянула на печь.
Бабка посапывала, иногда кряхтела во сне. Спина у неё болит, ноги пухнут. Встанет ближе к обеду, попьёт молока, посидит у окна, поглядит на улицу, подремлет опять. Старая уже, девятый десяток пошёл. Помнит ещё те времена, когда барин в усадьбе жил, когда мужики вольными были.
А теперь вот — доживает на печи, глухая, как тетеря.
— Ну, пошли, — сказала Аксинья.
Они вышли во двор.
Солнце стояло уже высоко, припекало совсем по-летнему. От росы на траве остались только мокрые следы, а на грядках блестела вода — значит, соседка поливала.
Аксинья быстро сбегала к колодцу, натаскала воды в кадку.
Федька помогал — таскал маленьким ведёрком, пыхтел, но нёс.
Манька покормила кур — кинула им горсть проса, и они сбежались со всего двора, закудахтали, засуетились.
Потом Аксинья вымыла подойник, поставила его на место, проверила, крепко ли закрыта калитка в сарайку. И только тогда вздохнула свободно:
— Всё. Пошли.
Дорога к реке шла через огороды, потом через луг, где уже паслись коровы.
Зорьку Аксинья увидела издалека — та стояла у самой реки, в тени старой ивы, и жевала траву, помахивая хвостом.
Хорошо корове, вольготно. А людям — нет.
Река блестела на солнце, переливалась серебром. Вода в ней была тёмная, спокойная, только у берега чуть шевелилась, набегала на песок мелкими волнами. На той стороне поднимался крутой яр, заросший ивняком, а выше — поле, уже пожелтевшее, сжатое местами.
Митька сидел на старом коряге, свесив ноги в воду. Удочка его была воткнута в песок, леска натянулась — видно, рыба клевала.
Рядом стояло ведёрко, накрытое лопухом.
— Ау! — крикнул Федька и побежал к реке, разбрызгивая росу босыми пятками.
Митька обернулся, заулыбался:
— Ага, пришли! А я уж думал, не дождусь.
Аксинья подошла медленнее. Она сняла башмаки ещё на лугу — ногам приятно ступать по тёплой, уже подсохшей траве, а у самой воды песок мягкий, прохладный.
Митька глянул на неё и сразу отвернулся, будто застеснялся.
Он сидел в своих коротких штанах, худые коленки торчали острыми углами, рубаха выбилась, в волосах запуталась сухая травинка.
— Ну как рыба? — спросила Аксинья, подходя ближе.
— Да ничего, — Митька кивнул на ведёрко. — Плотичек штук пять набрал. И один окунь попался, во какой! — он развёл руками, показывая размер.
Федька тут же сунул нос в ведро:
— Ого! А можно я попробую?
— Пробуй, — Митька выдернул удочку, протянул ему. — Только осторожно, там крючок.
Федька схватил удочку, как величайшую ценность, и побежал к воде. Манька уселась на песок рядом с ведёрком, заворожённо глядя на рыбок, которые били хвостами, пытаясь выпрыгнуть.
Аксинья присела на корточки у воды, ополоснула лицо. Вода была холодная, щипала кожу, но после беготни — самое то. Она провела мокрой ладонью по шее, по затылку.
— Ты чего такая задумчивая? — спросил Митька тихо, чтобы Федька с Манькой не слышали.
Аксинья пожала плечами, глядя на воду.
— Думаю, — сказала она. — Мать опять с утра убежала.
У купца этого, у Митрофана, с утра до ночи горбатится. За кусок хлеба. А я тут... с детьми сижу.
— А кто ж с ними будет? — Митька глянул на Федьку, который уже запутал леску, но самозабвенно пытался её распутать.
— Ты ж за них отвечаешь.
— Отвечаю, — согласилась Аксинья. — А как бы и мне на работу пойти? Хоть немного, хоть полдня.
Чтобы матери легче было. Обувку бы детям купили, одежонку...
Митька помолчал, поковырял песок пальцем.
— А кто ж тебя возьмёт?
Молодая ещё. Да и не берут девок на работу, только баб замужних.
— А я и не девка уже, — усмехнулась Аксинья.
— Мне шестнадцатый. Вон у Петровых Дарья в пятнадцать уже в няньках была у купца. И платили.
— Нянькой — можно, — согласился Митька. — Только далеко это.
В город ехать. А вас кто отпустит? Мать без тебя тут пропадёт.
Аксинья вздохнула.
Прав Митька. Не бросишь Федьку с Манькой, не бросишь бабку глухую.
А мать и так еле тянет.
— Отец бы помог, — сказала она тихо. — Кабы жив был.
Митька посерьёзнел. Про отца Аксиньи он знал. Тот в тайгу ушёл на охоту года четыре назад, да и не вернулся.
Медведь заломал, нашли только весной, когда снег сошёл. Страшная смерть.
— Тяжело вам, — сказал Митька просто. — Я понимаю.
— А ты не понимаешь, — покачала головой Аксинья. — У тебя мать с отцом живы.
У тебя братья есть. А у нас... одна мать, и та вон, сохнет вся.
Она смотрела на реку. Вода текла медленно, важно, унося с собой листья, веточки, соломинки. Где-то далеко, за поворотом, река впадала в большую воду, в Оку, а та — в Волгу. Аксинья никогда не видела большой воды.
Только слышала от проезжих, что Волга широкая, как море, что по ней пароходы ходят, что там города большие, каменные.
— Я бы ушла, — сказала она вдруг. — В город бы ушла. Работать. Денег бы заработала, дом бы поставила новый, Федьку с Манькой выучила...
Митька глянул на неё с удивлением:
— Одна? В город? А кто ж тебя там ждёт?
— Никто, — усмехнулась Аксинья. — Сама бы пробилась.
— Пропадёшь, — сказал Митька уверенно. — Там знаешь какие люди? Хитрые, злые. Обманут, обидят. И пойдёшь ты по рукам...
Аксинья резко обернулась, синие глаза сверкнули:
— А здесь не обижают? Здесь не злые? Здесь не обманывают?
Мать вон у купца за копейки горбатится, а он ей в глаза не глядит, как на собаку смотрит.
Это не обида?
Митька смутился, опустил голову:
— Я не то хотел...
— Ладно, — Аксинья отвернулась. — Не бери в голову. Мечтать-то не запретишь.
Они сидели молча. Солнце поднялось ещё выше, припекало уже не ласково, а жарко, по-летнему. Над водой закружились стрекозы, сверкали крыльями на солнце. Где-то за лесом куковала кукушка, считала кому-то года.
Федька вдруг заорал на всю реку:
— А-а-а! Клюёт! Клюёт!
Митька вскочил, подбежал к нему. Леска натянулась, удочка согнулась дугой. Федька тянул изо всех сил, пятками упираясь в песок.
— Держи, держи! Не отпускай! — кричал Митька.
— Подсекай!
Федька дёрнул, и из воды вылетела небольшая плотичка, сверкнула чешуёй и шлёпнулась на песок.
— Поймал! — закричал Федька, подпрыгивая. — Я поймал! Манька, гляди!
Манька подбежала, присела на корточки перед рыбой, которая билась на песке, открывая рот.
— А она живая, — сказала она жалостливо. — Ей больно.
— Рыба, она для того, чтоб есть, — назидательно сказал Федька. — А не для того, чтоб жалеть.
— А мне жалко, — Манька нахмурилась. — Смотри, как рот открывает. Пить хочет.
— В воде напьётся, когда обратно бросим, — отрезал Федька.
Аксинья подошла, глянула на рыбку. Маленькая, серебряная, глаз круглый, испуганный. И правда — жалко.
— Брось обратно, — сказала она.
— Зачем? — Федька вытаращил глаза. — Я ж поймал!
— Брось, говорю. Маленькая ещё. Пусть растёт.
Федька постоял, подумал. Потом вздохнул, взял рыбку в ладони и осторожно опустил в воду. Плотичка постояла мгновение, качнула хвостом и ушла в глубину.
— А я бы съел, — сказал он обиженно.
— Наловим больших, тогда съедим, — пообещал Митька.
Он вернулся к своей коряге, сел, задумался. Потом глянул на Аксинью, которая стояла у воды, глядя вдаль, и сказал:
— Аксинья, а хочешь, я с тобой в город пойду?
Она обернулась удивлённо:
— Ты? Зачем?
— Ну... вместе. Вдвоём. Не одна же. Я тоже работать могу. Я сильный.
Аксинья посмотрела на его худые руки, на острые коленки, на вихрастую голову и улыбнулась:
— Сильный, да. Как цыплёнок.
— А вот и не цыплёнок! — обиделся Митька. — Я вон дрова колю, воду таскаю.
Я любую работу могу.
— Ладно, — Аксинья подошла ближе. — Только далеко это. И неизвестно ещё. Мать не пустит.
— А если пустит?
— Не знаю, Митька. Надо думать.
Они замолчали. Над рекой пролетела стая уток, тяжело махая крыльями. Солнце клонилось к закату, хотя до вечера было ещё далеко, просто день покатился к обеду. Тени стали длиннее, вода потемнела.
— Нам пора, — сказала Аксинья. — Федька, Манька, собирайтесь.
Дети не хотели уходить, но спорить не смели. Федька отдал удочку Митьке, Манька погладила ведёрко с рыбой на прощание.
— Придёте завтра? — спросил Митька.
— Придём, — кивнула Аксинья. — Если управимся.
Они пошли обратно через луг. Солнце припекало спины, трава шелестела под ногами. Аксинья думала о том, что сказал Митька. Вместе в город... Глупости, конечно. Но на душе стало теплее. Кто-то есть, кто рядом. Кто не бросит.
В избе было тихо. Бабка уже слезла с печи, сидела у окна на лавке, глядела на улицу мутными старческими глазами.
— А, пришли, — прошамкала она, когда дети вошли. — Где бегали-то?
— К реке, бабушка, — ответила Манька, подбегая к ней. — Ты есть хочешь?
— Хочу, — бабка кивнула. — Молока налейте.
Аксинья налила молока, отрезала хлеба. Бабка взяла кружку дрожащими руками, долго пила маленькими глотками.
— Мать не приходила? — спросила Аксинья.
— Нету, — бабка покачала головой. — У купца она. У Митрофана.
Мужик он строгий, раньше вечера не отпустит.
Аксинья вздохнула. Опять мать придёт затемно, усталая, злая, голодная. Опять будет молча есть, потом ляжет и уснёт, не раздеваясь. А завтра снова уйдёт.
Она подошла к окну, глянула на улицу. Солнце садилось за лесом, золотило верхушки деревьев. Где-то там, за лесом, большая вода, большие города, другая жизнь. А здесь — изба, печь, глухая бабка, мать в работницах, Федька с Манькой босые.
И она, Аксинья, между детством и взрослостью, между надеждой и отчаянием.
— Ничего, — сказала она тихо. - Проживём.
За окном догорал закат, красный, тревожный, как пожар. Новая заря придёт завтра, и снова надо будет вставать, доить корову, кормить детей, ждать мать. И мечтать о том, что когда-нибудь всё изменится.
***
Осень в тот год пришла внезапно, как ворог — без стука, без предупреждения.
Ещё вчера солнце ласково грело землю, трава зеленела по-летнему, и лес стоял зелёный, приветливый.
А сегодня утром Аксинья, выйдя во двор, поёжилась от резкого ветра, который дунул в лицо сыростью и холодом.
Небо обложило тучами — низкими, серыми, тяжёлыми.
Они ползли над самой землёй, цеплялись за верхушки деревьев, роняли на землю мелкую, противную морось. Огород почернел, ботва у картошки полегла, мокрая и безжизненная. А вдалеке, за околицей, лес стоял тёмный, нахохлившийся, готовый к зиме.
Аксинья постояла на крыльце, кутаясь в старенькую кофту. Ветер трепал подол, задувал за ворот, леденил спину.
Она посмотрела на свои ноги — босые, посиневшие от холода. Скоро побелеешь, как у бабки, подумала она. Скоро и вовсе из избы не выйдешь — обувки нет.
— Аксютка! — донеслось из избы. — Чего стоишь? Застудишься!
Это бабка проснулась, на удивление рано. Сидела на печи, свесив ноги в войлочных калошах, и глядела на внучку мутными глазами.
— Иду, бабушка, — отозвалась Аксинья и вернулась в избу.
В избе было тепло — бабка истопила печь ещё затемно, как проснулась. Пахло хлебом и топлёным молоком. На лавке, укрытые одеялом, спали Федька с Манькой, прижавшись друг к другу, как кутята.
— Мать ушла? — спросила Аксинья, хотя знала ответ.
— Ушла, — бабка вздохнула, перекрестилась. — Затемно ушла. К Митрофану, к купцу этому. Строгий он, понукает. А она терпит. Куда денешься?
Аксинья подошла к окну, глянула на улицу. Ветер гнал по дороге пожухлые листья, крутил их в воздухе, бросал в лужи. Холодно. А мать в одной старой фуфайке побежала, платок накинула дырявый — всё, что есть.
— Бабушка, — сказала Аксинья тихо, — а где отцова шапка? Помнишь, заячья, серая?
— Шапка? — бабка наморщила лоб, вспоминая. — В сундуке, кажись.
А на что тебе?
— Матери отдам. Пусть носит. А то замёрзнет.
Бабка покряхтела, слезла с печи, поковыляла к сундуку в углу. Крышка заскрипела, пахнуло нафталином и старой одеждой. Бабка долго рылась, ворчала себе под нос, наконец вытащила шапку — потёртую, но ещё крепкую, с заячьим мехом.
— На, — протянула Аксинье. — Носите. А то пропадёт добро.
На печи завозились, засопели. Федька высунул нос из-под одеяла:
— Аксютка, холодно...
— Знаю, — ответила она. — Вставайте, завтракать будем.
Дети поднялись неохотно.
Федька кутался в одеяло, дрожал, зубы стучали. Манька сидела бледная, губы посинели.
Аксинья глянула на них и сердце зашлось: тощие, босые, в одних рубашонках. А в избе-то тепло, а на улице что?
— Сейчас печь жарче натоплю, — сказала она. — Вы пока на печь лезьте, к бабушке.
Федька с Манькой обрадовались, мигом полезли на печь, зарылись в тряпьё.
Бабка подвинулась, дала им место. Аксинья подбросила дров в печь, раздула угли.
Огонь загудел, заплясал, выбрасывая языки пламени наружу. Стало теплее.
Она сварила картошки, налила молока. Покормила детей, бабку. Сама есть не стала — кусок в горло не лез.
Думала о матери, о зиме, о том, что делать дальше.
— Аксютка, — позвал Федька с печи, — а Митька в лес звал. Грибы пошли, говорят. Поздние, опята.
— Опята? — переспросила Аксинья. — Где ж они сейчас, опята?
— А на пнях, — Федька оживился. — Митька говорил, за оврагом, в старом лесу, много опят.
Холодно уже, а они растут. Самые поздние.
Аксинья задумалась. Опята — это хорошо. Их и солить можно, и сушить, и жарить. А зимой — подмога. И Федьку с Манькой занять надо, чтоб не сидели в избе, не кисли.
— А не замёрзнете? — спросила она.
— Мы оденемся! — Манька высунулась с печи. — Мы тепло оденемся!
Аксинья усмехнулась. Тепло... Во что одеваться? Федька в отцову фуфайку залезет — она на нём болтается, как на огороде пугало.
Манька в две кофты, в материн платок. Сама в те же башмаки отцовские, что в прошлый раз надевала. Но делать нечего. В избе сидеть — тоже не выход. А грибы в лесу — это еда.
— Ладно, — решила она. — Собирайтесь. Только оденьтесь как следует. Бабушка, пособирай им что потеплее.
Бабка завозилась на печи, полезла в свои узлы. Наскребла всего понемногу: Федьке — старые варежки, хоть и дырявые, а всё теплее; Маньке — шерстяные носки, бабка сама вязала, но ей велики, Манька в них утонет; Аксинье — платок , выцветший, но мягкий.
— Берите, берите, — ворчала бабка. — Мне на печи тепло, а вам по лесу бегать — замёрзнете.
Оделись, вышли.
Ветер сразу набросился, засвистел в ушах. Федька в отцовской фуфайке был похож на маленького мужичка — рукава закатали, подол до пят, но шагает бодро. Манька в бабкиных носках поверх башмаков — смешная, толстоногая, но довольная.
За околицей начинался лес. Сразу стало тише — деревья заслоняли от ветра.
Пахло прелой листвой, сыростью, грибами. Под ногами шуршали листья — жёлтые, красные, бурые. Манька нагибалась, поднимала самые красивые, складывала в карман.
— Ты чего? — спросил Федька.
— Красиво, — ответила Манька. — Домой принесу, на окошко положу.
— Дура, — Федька фыркнул. — Грибы надо собирать, а не листья.
— А мне и листья нравятся.
Аксинья улыбнулась. Маленькая ещё Манька, глупенькая. Радуется всякой мелочи. И хорошо. Пусть радуется, пока детство не кончилось.
Они углубились в лес.
Деревья стояли голые, только кое-где на ветках трепыхались последние листья. Земля была усыпана листвой, мхом, валежником.
Аксинья внимательно смотрела по сторонам — искала грибы.
— Вон! — закричал вдруг Федька. — Опята!
Он подбежал к старому пню, поросшему мхом. И правда — на пне, целой семейкой, росли опята. Коричневые шляпки на тонких ножках, тесно прижавшись друг к другу, как ребятишки на лавке.
— Ого! — обрадовалась Аксинья. — Да тут много!
Она присела, начала аккуратно срезать грибы ножом. Федька с Манькой тоже принялись собирать. Руки быстро замёрзли, но грибов было жалко бросать.
— А Митька где? — спросила Манька. — Он же звал.
— А вон он, — показал Федька.
Из-за деревьев вышел Митька — с корзинкой в руке, в той же короткой рубахе и штанах, что и летом.
Только на голову нахлобучил какую-то странную шапку — большую, отцовскую, видно.
— Здорово! — крикнул он издалека. — А я уж думал, не придёте. Холодно сегодня.
— Пришли, — Аксинья выпрямилась, разминая спину.
— Ты где нашёл?
— Вон там, дальше, — Митька махнул рукой. — Целая поляна опят. Я половину собрал, вам оставил.
Они пошли дальше. Лес становился гуще, деревья выше. Света пробивалось мало — пасмурно было, да и листва хоть облетела, а всё равно сумрачно.
Под ногами хлюпало — в низинах стояла вода.
— Осторожно, — предупредил Митька. — Тут болотина рядом. Не увязните.
Аксинья огляделась. Место было глухое, дикое. Высокие ели стояли стеной, внизу — мох, кочки, коряги. Красиво, но жутковато.
— А далеко ещё? — спросила Манька. Она устала, шла медленно, спотыкалась.
— Близко, — успокоил Митька. — Вон за теми кустами.
Они обошли кусты, и правда — открылась поляна.
Вся усыпанная опятами. На пнях, на упавших стволах, прямо на земле — везде торчали коричневые шляпки.
— Ничего себе! — ахнул Федька. — Это ж сколько!
— Собирайте, — сказал Митька. — Я своё уже собрал.
Пойду ещё поищу.
Он отошёл, а Аксинья с детьми принялись собирать. Работали быстро, стараясь не пропустить ни одного гриба.
Манька сначала радовалась, потом устала, села на пенёк.
— Ноги болят, — пожаловалась она.
— Посиди, — разрешила Аксинья. — Мы сами.
Федька собирал азартно, как охотник. Ползал по земле, заглядывал под каждый куст.
У него уже полная корзинка была, и он всё нёс и нёс.
— Хватит, — остановила его Аксинья. — Больше не унесём. Завтра ещё придём.
— А завтра не замёрзнут? — забеспокоился Федька.
— Не замёрзнут. Опята холодные, они до снега стоят.
Подошёл Митька. У него в корзинке тоже было полно, и ещё в мешке, который он за плечами нёс.
— Много? — спросил он.
— Много, — кивнула Аксинья. — Хороший день.
— Давай помогу нести, — предложил Митька.
Вдвоём они собрали все корзинки, мешки. Маньку подхватили на руки — нести по очереди.Она немного весит, худенькая совсем, хоть и девять лет.
Пошли назад, к деревне.
В лесу было тихо. Ветер сюда не доставал, только где-то вверху шумели верхушки сосен. Пахло хвоей и сыростью. Где-то далеко стучал дятел — тук-тук-тук, будто по дереву молотком бил.
— Аксинья, — заговорил Митька, когда дети отстали немного, — я слышал, купец Митрофан работницу ищет.
Аксинья насторожилась:
— Какую работницу?
— Да по дому. Говорят, старая стряпуха ушла, новую надо. И по хозяйству помогать. Платит вроде неплохо.
Аксинья задумалась. Митрофан — тот самый купец, у которого мать горбатится.
Строгий, говорят, мужик, с норовом. Но если платит...
— А кого ищет? — спросила она. — Бабу взрослую?
— Нет, — Митька почесал затылок. — Говорят, девку могут взять. Молодую, шуструю.
Чтоб и по дому, и за скотиной, и стряпать.
— Откуда знаешь?
— Мать сказывала. Она у них на подёнщине была, слышала разговор. Сам Митрофан говорил, что надо девку искать. А мать твоя там работает — может, замолвит словечко?
Аксинья шла молча. Мысли крутились в голове, как листья на ветру. Работа... Свои деньги.
Помощь матери.
Может, и правда?
— А сколько платят? — спросила она.
— Не знаю, — Митька пожал плечами. — Мать не говорила. Но хоть сколько — всё подмога.
— Это да.
Они вышли из леса. Ветер сразу набросился, задул под одежду. Аксинья поёжилась, прижала к себе корзинку с грибами.
Манька на руках у Федьки заснула, свесив голову.
— Давай я понесу, — сказал Митька. — Тяжело ему.
Он взял Маньку на руки, понёс. Федька выдохнул с облегчением — хоть и мужик, а десяти лет нет, тяжело сестру тащить.
У околицы попрощались. Митька пошёл к себе, Аксинья с детьми — к своей избе. У калитки она оглянулась — Митька стоял, смотрел вслед. Помахал рукой и скрылся за углом.
В избе было тепло. Бабка сидела на лавке, дремала. Услышав шаги, открыла глаза:
— Пришли? Нашли чего?
— Нашли, бабушка, — Аксинья поставила корзинку на стол.
— Гляди сколько.
Бабка подошла, покряхтывая, заглянула в корзинку:
— Ого! Опята! Хорошие, чистые. Надо перебрать, почистить. Завтра засолим.
— Завтра, — согласилась Аксинья.
Она раздела детей, усадила на печь греться. Манька проснулась, но сразу уснула снова — устала.
Федька ещё бодрился, рассказывал бабке, как они грибы собирали, как Манька на пеньке сидела, как Митька помогал.
— Митька — хороший парень, — сказала бабка, выслушав. — Работящий, добрый.
И к вам хорошо относится.
— Хорошо, — согласилась Аксинья.
— И ты к нему хорошо, — добавила бабка хитро. — Не замечала?
— Бабушка! — Аксинья покраснела. — Ты чего?
— Ничего, — бабка усмехнулась беззубым ртом. — Я старая, всё вижу. Ладно, дело ваше. А парень он хороший.
Аксинья отвернулась, занялась грибами.
Чистила, перебирала, а сама думала о Митькиных словах. Про работу у купца.
Про то, что мать может замолвить словечко.
Вечером пришла мать. Усталая, мокрая — дождь зарядил под вечер. Сняла платок, повесила сушить. Увидела грибы на столе, удивилась:
— Где взяли?
— В лесу, — ответила Аксинья. — Опята. Много.
— Хорошо, — мать кивнула. — Зимой пригодятся.
Она села на лавку, тяжело вздохнула. Аксинья подала ей ужин — картошку с хлебом, молоко.
Мать ела молча, глядя в одну точку.
— Мам, — начала Аксинья несмело, — я слышала, Митрофан работницу ищет. По дому.
Мать подняла глаза:
— Откуда слышала?
— Митька сказал. Ему мать говорила. Что старая стряпуха ушла.
Мать помолчала, отложила ложку.
— Ищет, — сказала она наконец. — Я знаю. Сам говорил сегодня. Спрашивал, нет ли кого на примете.
— А... — Аксинья запнулась, — а ты про меня не говорила?
— Говорила, — мать вздохнула. — Сказала, есть дочка, шестнадцать лет, работящая, шустрая.
Он велел завтра привести. Посмотрит.
У Аксиньи сердце ёкнуло:
— Завтра? А чего сразу не сказала?
— Думала, — мать покачала головой. — Не знаю, надо ли тебе это.
Мужик он тяжёлый. Строгий. Взыскательный. С ним не побалуешь. А ты молодая, глупая ещё.
Обидеть может.
— Не обидит, — твёрдо сказала Аксинья. — Я не дамся.
Мать глянула на неё долгим взглядом. Потом усмехнулась устало:
— Ну-ну. Поглядим.
Они сидели при свете лампы. За окном выл ветер, хлестал дождь по стёклам. А в избе было тихо, тепло, пахло грибами и хлебом.
— Мам, а сколько платит? — спросила Аксинья.
— Говорит, по уговору. Если справляться будешь — и прибавку даст. Он скупой, но справедливый.
Я у него третий год, не обижал. Работы много, это да. Но и платит исправно.
Аксинья кивнула. Работы она не боялась. С детства привыкла. Лишь бы деньги были, лишь бы матери помочь.
— Ну, спи, — мать встала, перекрестила её. — Завтра рано вставать. Пойдём к купцу.
Аксинья легла на лавку, укрылась одеялом. Долго не спала — смотрела в потолок, слушала, как дождь стучит по крыше. Думала о завтрашнем дне. О купце Митрофане. О работе.
А за окном лил дождь, осенний, холодный, долгий. Он смывал последние краски осени, готовил землю к зиме. Но в избе было тепло. И на душе у Аксиньи было тревожно и в то же время светло — будто что-то новое начиналось в её жизни.
. Продолжение следует.
Глава 2