РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Ночь прошла тревожно.
Аксинья ворочалась на лавке, прислушивалась к ветру, который выл за окном, бросал в стёкла пригоршни дождя, скрёбся под крышей, как неприкаянный.
Где-то на печи посапывала бабка, всхрапывал во сне Федька, тоненько посвистывала носом Манька.
А Аксинья всё не спала — смотрела в темноту и думала о завтрашнем дне.
Купец Митрофан... Что он за человек?
Мать говорит — строгий, но справедливый.
А другие бабы на деревне судачат — крутой, мол, мужик, с норовом, не подмажешься.
Одни хвалят — работой не замучает, платит исправно
. Другие клянут — слова лишнего не скажет, зыркнет своими глазищами — и дрожь по спине.
— Да чего я боюсь? — шептала Аксинья в темноту. — Не съест же.
Но сердце всё равно колотилось где-то у горла.
Под утро она задремала, и приснился ей странный сон.
Будто стоит она в чистом поле, одна-одинёшенька, а вокруг — туман, густой, молочный, хоть ножом режь. Идёт она по этому туману, ищет дорогу, а дороги нет.
Вдруг выходит из тумана мужик — коренастый, плечистый, глаза серые, как сталь, прожигают насквозь. И говорит: «Ну что, девка, работать ко мне пришла?
А работать у меня — не грибы в лесу собирать. Тут жилы рвать надо». И протягивает руку — большую, тяжёлую, как коряга.
Аксинья хотела ответить, да проснулась.
За окном уже серело. Дождь кончился, ветер утих, и в утренней тишине было слышно, как где-то далеко прокричал петух.
— Вставай, — мать уже была на ногах, хлопотала у печи. — Одевайся потеплее. Пойдём скоро.
Аксинья вскочила, умылась ледяной водой из ведра, оделась в лучшее, что было: чистую, хоть и залатанную кофту, юбку без дыр, на ноги — те же отцовские башмаки, но сегодня она намотала портянки потолще, чтоб ноги не мёрзли.
Волосы заплела туго, в косу, уложила короной вокруг головы — так и взрослее, и опрятнее.
Мать оглядела её, поправила воротник:
— Хороша. Только худа больно.
— Ладно, пойдём. Бабушка, за детьми приглядишь?
— Пригляжу, — бабка слезла с печи, покряхтывая. — Идите с Богом. Да не робей, Аксютка. Скажи всё как есть. Не бойся.
Аксинья перекрестилась на икону в углу, и они вышли.
Утро встретило их студёной тишиной. После ночного дождя всё отсырело, напиталось влагой. Дорога раскисла, ноги вязли в грязи, башмаки чавкали и набирали воду. Аксинья старалась ступать по краешку, где потверже, но всё равно вымокла до колен.
— Ничего, — успокаивала мать, — до купца недалече.
Обсохнешь.
Они шли через деревню. Избы стояли серые, мокрые, с почерневшими крышами. Кое-где уже топились печи — дым поднимался к небу прямыми столбами, застывал в холодном воздухе.
Пахло дымом, намокшей соломой, прелыми листьями.
Где-то залаяла собака, отозвалась другая, третья — и вот уже вся деревня залилась лаем.
— Цыц, проклятые! — прикрикнула мать на пса, который высунулся из подворотни и заливался злобным тявканьем. Пёс обиженно заворчал и убрался обратно.
За околицей дорога пошла в гору. Здесь уже было посуше — песок да камни.
Аксинья оглянулась: деревня осталась внизу, в лощине, укрытая туманом, как одеялом.
Только трубы торчали да верхушки деревьев.
Красиво, хоть и грустно.
— Мам, а далеко ещё?
— Вон, за тем леском. Усадьба у него на взгорке, на самом виду.
Любит, чтоб всё видеть.
Лесок был берёзовый, почти голый. Жёлтые листья устилали землю толстым слоем, шуршали под ногами, путались в подоле.
Аксинья нагнулась, подняла один лист — золотой, резной, будто солнышко на него упало.
Сунула в карман — Маньке покажет. Та рада будет.
За лесом открылось поле. А за полем, на взгорке, — усадьба. Аксинья ахнула — такой красоты она ещё не видала.
Дом большой, двухэтажный, из тёмного дерева, с резными наличниками, с высоким крыльцом. Вокруг — амбары, сараи, конюшня, всё крепкое, новое, добротное.
Забор высокий, ворота кованые, узорчатые. А над всем этим — небо серое, низкое, и тучи бегут, бегут...
— Богато живёт, — сказала Аксинья.
— Богато, — согласилась мать. — Только счастья в том богатстве мало.
Жена у него померла годов пять назад, детей Бог не дал. Один как перст. В работниках да в прислуге вся жизнь.
— А чего не женится?
— А кто ж за него пойдёт? — мать усмехнулась. — Мужик он видный, не старый ещё, да характером тяжёл. Не каждая стерпит.
Да и невесты нынче пошли — им подай молодых да весёлых. А он суровый.
Подошли к воротам. Мать дёрнула за верёвку — где-то внутри звякнул колокольчик. Залаяла собака, но не зло, а скорее для порядка.
Из калитки выглянул работник — молодой парень, чуть старше Аксиньи, в фартуке, с вилами в руках.
— Чего надо? — спросил грубовато, но, узнав мать, улыбнулся: — А, Нюра!
Проходите. Митрофан Петрович в конторе, у себя.
Велел, как придёте, сразу к нему.
Они прошли во двор.
Аксинья вертела головой во все стороны — всё было интересно.
Куры бегали по двору, жирные, холёные. У конюшни стоял конь — красивый, вороной масти, бил копытом, прядал ушами.
Пахло сеном, навозом, свежим хлебом — из кухни тянуло сдобой.
— Не глазей, — шепнула мать. — Скромнее будь.
Контора была в отдельном флигеле, рядом с домом.
Небольшая светёлка, крыльцо в три ступеньки. Мать постучала, приоткрыла дверь:
— Митрофан Петрович, можно? Я дочку привела.
— Заходите, — раздался изнутри низкий, густой голос.
Аксинья переступила порог и сразу почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз.
В комнате было чисто, светло, у стены — большой стол, заваленный бумагами, счётами, какими-то книгами. В углу — икона, под ней лампадка теплится.
А у окна, спиной к свету, стоял он — купец Митрофан.
Аксинья в первые мгновения ничего не разглядела, только силуэт — коренастый, плотный, кряжистый, как старый дуб.
Потом он шагнул вперёд, и она увидела его лицо.
Лет ему было за сорок, но выглядел он крепко, по-мужски. Не старик и не юнец — самая сила. Лицо широкое, скуластое, обветренное, будто он не в конторе сидит, а всё время в поле или в лесу. Бороды не носил — только лёгкая небритость на щеках и подбородке, которая делала его ещё суровее.
Волосы тёмные, с проседью, зачёсаны назад.
Но главное — глаза.
Глаза у Митрофана были серые, светлые, и такие острые, что, казалось, насквозь видят. Как лезвие ножа.
Аксинья под этим взглядом оробела, потупилась, уставилась в пол.
— Ну, показывай, что за помощницу привела, — сказал купец, и голос у него оказался под стать глазам — низкий, спокойный, но такой, что ослушаться невозможно.
Он подошёл ближе. Аксинья чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий, будто он товар оценивал.
Руки у него были большие, сильные, с короткими пальцами, в мелких шрамах — видно, не боялся никакой работы.
Из-под рубахи угадывались широкие плечи, грудь колесом.
Ноги крепкие, устойчивые, как столбы.
— Подними голову, — приказал он.
Аксинья подняла.
Встретилась с ним взглядом и поняла: не отвести глаз нельзя, но и смотреть страшно.
Серые глаза смотрели прямо в душу, и казалось, всё видят — и бедность её, и страх, и гордость, и надежду.
— Худая, — сказал купец. — Есть у вас нечего?
— Едим, что Бог пошлёт, — ответила Аксинья тихо, но твёрдо.
— А работать любишь?
— Работать умею.
— Это не одно и то же, — усмехнулся Митрофан. — Уметь — одно, а любить — другое.
Я работников не неволю. Кто любит дело, у того оно спорится. А кто из-под палки — того гнать надо.
Он обошёл вокруг Аксиньи, и она чувствовала его взгляд спиной, затылком, каждой клеточкой.
— Сколько лет-то?
— Шестнадцать.
— Маловато. Но Нюра говорит — шустрая. Правда?
— Правда, — Аксинья осмелела. — Я дома всё делаю.
И скотину умею, и стряпать, и за детьми ходить. И в поле работала, и по дому.
— Грамотная?
— Читать умею. Писать немного.
Купец удивился, кажется. Поднял бровь:
— Где научилась?
— В приходскую школу ходила, когда обувка была. А как холода — так дома.
Митрофан хмыкнул, отошёл к столу, сел на лавку.
Задумался, барабаня пальцами по столешнице.
Пальцы у него были сильные, в узлах — видно, много работал смолоду, не из купеческих сынков, сам всего добился.
— Работы много, — сказал он наконец.
— Дом большой, хозяйство немалое. Нужна девка, чтоб и по дому помогала, и за скотиной приглядывала, и стряпать умела. Прежняя стряпуха ушла — замуж выскочила, дура.
Теперь ищу.
Он помолчал, потом добавил:
— Жить будешь здесь. Комната есть, маленькая, но чистая. Кормить буду. Одежду справлю, как себя покажешь. Жалованье — три рубля в месяц. Если справляться будешь — прибавлю.
Аксинья ахнула про себя. Три рубля! Это ж целое богатство. Мать у купца получает два с полтиной, и то рада.
Она глянула на мать. Та стояла у двери, молчала, но в глазах — тревога и надежда.
— Я согласна, — выдохнула Аксинья.
— Погоди радоваться, — остановил её купец. — Я ещё не решил.
Скажи-ка, а почему ты работать хочешь? Небось, в город податься мечтаешь, как все нынешние девки?
— Нет, — твёрдо сказала Аксинья. — Никуда я не хочу. Мне дома помогать надо. У меня Федька с Манькой — двойняшки, малые ещё. Бабка старая, глухая, на печи лежит. Мать одна тянет — вон, у вас же работает. А я хочу, чтоб им легче было. Чтоб обувка у детей была, одежда тёплая. Чтоб не мёрзли зимой.
Она говорила и сама не заметила, как голос задрожал. А под конец и вовсе слёзы на глазах выступили. Сдержалась, не заплакала, только губу закусила.
Митрофан смотрел на неё долго, молча. Потом вдруг отвернулся к окну, будто ему неловко стало.
— Ладно, — сказал он глухо. — Беру. С завтрашнего дня выходи. Сегодня обживайся, вещи свои собери. Комнату покажут.
Он встал, подошёл к двери, открыл её и крикнул во двор:
— Марфа! Поди сюда!
Прибежала женщина — пожилая, полная, в чистом переднике.
— Вот, — кивнул купец на Аксинью. — Новая помощница. Покажи ей комнату, объясни, что к чему. С завтра — к работе.
Марфа оглядела Аксинью цепким взглядом, поджала губы, но ничего не сказала, только кивнула:
— Пойдём, милая. Покажу.
Аксинья обернулась к матери. Та стояла, прижав руки к груди, и смотрела на дочь с такой любовью и гордостью, что у Аксиньи сердце зашлось.
— Мам, я...
— Иди, дочка, — сказала мать тихо. — Иди. Я вечером зайду, проведаю. Ты держись. А я детям скажу, они рады будут.
Они обнялись на пороге. Мать пахла домом, дымом, усталостью. Аксинья прижалась к ней на мгновение, вдохнула этот запах и пошла за Марфой.
Комната оказалась маленькой, но светлой — окошко во двор, кроватка с периной, сундук, столик, лампадка. Чисто, тепло, пахнет сухими травами. Аксинья села на кровать, огляделась и вдруг поняла: новая жизнь начинается.
За окном шумел ветер, гнал по небу тучи. Где-то далеко, в деревне, остались Федька, Манька, бабка, их изба с драным одеялом и вечно холодным полом. А здесь — тепло, чисто, работа, своя комната. И купец Митрофан с его пронзительными серыми глазами.
— Ничего, — сказала она себе. — Справлюсь. Не из таких передряг выходили.
Марфа принесла ей обед — щи наваристые, кашу с маслом, хлеб белый, мягкий. Аксинья ела и думала: вот бы Федьке с Манькой такого хлеба. Вот бы бабке щей этих. Ничего, заработаю — куплю. Принесу. Всё у них будет.
Вечером пришла мать. Посидела на краешке кровати, погладила Аксинью по голове:
— Ну как ты тут?
— Хорошо, мам. Тепло, сытно. Работать не боюсь.
— Ты Митрофана не бойся, — сказала мать тихо. — Он с виду суровый, а в душе — человек. Я его три года знаю. Обижать не даст. Но и спуску не давай. Уважай, но не пресмыкайся. Он таких не любит.
— Поняла, мам.
— Ну, я пойду. Федька с Манькой велели тебе гостинцев передать.
Мать вытащила из кармана узелок — несколько красивых листьев, что Манька в лесу собрала, да гриб сушёный, что Федька сам нашёл.
— Глупые, — улыбнулась Аксинья, а у самой слёзы на глазах.
Мать ушла, а Аксинья долго сидела у окна, смотрела, как темнеет небо, как зажигаются в деревне первые огни. Где-то там, в их избе, сейчас укладываются спать Федька с Манькой, бабка кряхтит на печи. А она здесь — в чужом доме, у чужого человека, на новой работе.
За окном ветер стих, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в доме ходит тяжёлыми шагами Митрофан.
Скрипят половицы под его ногами. Шаг — пауза. Шаг — пауза. Думает о чём-то.
Аксинья перекрестилась на икону в углу, легла на кровать, укрылась одеялом.
Перина была мягкая, тёплая, пахла свежим сеном.
Таких перин Аксинья отродясь не видывала.
— Спасибо тебе, Господи, — прошептала она. — Помоги мне. Не оставь.
И уснула — крепко, без снов, впервые за много месяцев спокойным сном человека, который знает, что завтра будет работа, и это — счастье.
***
Аксинья проснулась от петушиного крика.
Ещё затемно, ещё звёзды не погасли, а где-то на дворе заливался голосистый петух, будил весь дом. Она открыла глаза и сразу не поняла, где находится — слишком тихо было, слишком тепло, слишком мягко.
Потом вспомнила: купеческий дом, своя комната, новая жизнь.
За окном было черным-черно, только на востоке начинало сереть. Аксинья вскочила, умылась ледяной водой из кувшина, оделась быстро, как привыкла дома.
Волосы заплела в тугую косу, перехватила лентой — единственной, что у неё была, выцветшей, но чистой.
Вышла в коридор.
В доме было тихо, только где-то внизу позвякивала посуда да слышались шаги.
Аксинья прислушалась, потом двинулась на звук.
Кухня оказалась большой, светлой, с огромной печью, занимавшей полстены.
У печи хлопотала Марфа — та самая женщина, что вчера показывала комнату.
Увидев Аксинью, она окинула её быстрым взглядом и кивнула на лавку:
— Садись, завтракать будем. Митрофан Петрович рано встаёт, скоро потребует.
Аксинья села, но есть не стала — кусок в горло не лез от волнения. Марфа поставила перед ней миску с кашей, налила молока:
— Ешь, ешь. Силы понадобятся.
У нас работа не барская, с утра до ночи.
Аксинья послушно взяла ложку. Каша была гречневая, с маслом, рассыпчатая — такой она отродясь не ела.
Дома кашу варили на воде, жидкую, чтоб на всех хватило.
А тут — масло, да ещё и молоко отдельно.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Ешь молча, — буркнула Марфа, но не зло, скорее для порядка.
Дверь скрипнула, и в кухню вошёл Митрофан. Аксинья вскочила, чуть не опрокинув миску.
— Сиди, — буркнул он, садясь напротив.
— Рано вскакивать. Успеешь ещё набегаться.
Марфа подала ему такой же завтрак, только каши побольше да хлеба ломоть толще.
Митрофан ел молча, сосредоточенно, будто работу делал. Аксинья украдкой поглядывала на него.
Сегодня он был в простой рубахе, подпоясанный ремнём, в сапогах. Лицо свежее, будто и не спал вовсе. Глаза те же — серые, острые.
Доев, он отодвинул миску, вытер губы холщовым полотенцем и уставился на Аксинью:
— Значит, так. Дела у нас такие. Сперва пойдёшь со мной по хозяйству — покажу, что где.
Потом Марфа научит, как стряпать, как по дому управляться.
Работы много, не ленись.
Ленивых не держу.
— Я не ленивая, — тихо, но твёрдо сказала Аксинья.
— Посмотрим, — усмехнулся купец. — Вставай, пойдём.
Они вышли во двор.
Утро только занималось, на траве лежал иней — первый в этом году.
Он искрился под серым небом, хрустел под ногами.
Аксинья поёжилась — в одной кофте холодновато, но бежать за платком некогда.
— Мёрзнешь? — спросил Митрофан, заметив, как она зябко повела плечами.
— Немножко, — призналась она.
— К зиме справим тебе одежду, — пообещал он. — А пока терпи.
Работа согреет.
Они обошли двор. Конюшня, где стояли два коня — вороной и гнедой. Аксинья погладила морду вороного, тот ткнулся в ладонь тёплыми губами, ища угощения.
— Сахару нет, — сказала она виновато.
— Привыкнет, — махнул рукой Митрофан.
— Дальше.
Коровник — три коровы, холёные, сытые.
Пахло сеном, навозом, тёплым молоком.
Аксинья вспомнила свою Зорьку, вздохнула.
— Справлялась с коровой? — спросил купец.
— Дома корову держим. Я дою.
— Хорошо. Будешь за ними приглядывать.
Старая доярка уволилась, надо кого-то на подмену.
Справишься?
— Справлюсь, — уверенно кивнула Аксинья.
Потом были сараи с инструментом, дровяник, погреб.
Митрофан показывал всё быстро, деловито, но без спешки
. Иногда останавливался, спрашивал, поняла ли, запомнила ли.
Аксинья кивала, хотя голова уже кругом шла от обилия новой информации.
Когда вернулись в дом, солнце уже поднялось, разогнало утренний туман. За окнами заиграл свет, засверкал на стёклах, зайчиками запрыгал по стенам.
— Теперь к Марфе, — сказал купец. — Покажет тебе стряпню.
Я к обеду буду, проверю.
Он ушёл в свою контору, а Аксинья отправилась на кухню. Марфа встретила её с подозрением:
— Ну что, насмотрелась?
Теперь работать давай.
Картошку чистить умеешь?
— Умею.
— Давай, показывай.
Аксинья взяла нож, ловко принялась за картошку. Марфа следила краем глаза, но скоро убедилась, что девка не с пустыми руками, и оставила в покое.
— Ты откуда такая умелая? — спросила она позже, когда Аксинья уже и кашу сварила, и щи заправила.
— Дома всё делала.
Мать на работе с утра до ночи, я за детьми смотрела, за хозяйством.
— Много вас?
— Двое двойняшек, Федька с Манькой, девятый год.
И бабка старая, глухая.
— Тяжело, — вздохнула Марфа. — А отец?
— Погиб. В тайге, медведь заломал.
Марфа перекрестилась:
— Царствие небесное.
А ты молодец, не сломалась. Митрофан Петрович таких ценит.
— А вы давно у него? — осмелилась спросить Аксинья.
— Да годов десять, — Марфа задумалась. — Ещё при жене покойной пришла.
Хорошая баба была, добрая, покладистая.
Царствие ей небесное. Как померла — он сам не свой стал.
Злой, молчаливый. А потом ничего, отошёл.
Работа его спасла.
— А чего не женится?
— А кто ж его знает, — Марфа пожала плечами.
— Может, не нашёл.
Может, не хочет. Строгий он, не каждая выдержит.
Да и бабы нынче пошли — им лишь бы в городе жить, да в шелках ходить.
А он простой, работящий. Из крестьян сам, всего своим горбом добился.
****
К обеду пришёл Митрофан.
Щи попробовал, похвалил: «Хороши. Марфа, учи девку дальше».
После обеда Аксинья мыла посуду, когда во дворе послышались голоса. Она выглянула в окно и чуть не выронила чашку — у ворот стоял Митька.
Он о чём-то разговаривал с работником, размахивал руками, потом отошёл в сторону и уселся на завалинку.
Аксинья вытерла руки, выбежала во двор.
— Митька! Ты чего?
Митька вскочил, обрадовался:
— Аксинья! Пришёл проведать. Как ты тут?
— Нормально, — она подошла ближе. — А вы там как? Федька, Манька?
— Скучают. Велели передать, чтоб приходила. Бабка твоя кланялась.
Аксинья вздохнула:
— Приду, как выходной будет. Пока не знаю, когда.
— Тяжело? — Митька смотрел на неё с тревогой.
— Нет, — она покачала головой. — Работа как работа.
Кормят хорошо, комната тёплая. Купец строгий, но справедливый.
— Смотри, — Митька нахмурился. — Если что — сразу говори. Я заступлюсь.
Аксинья улыбнулась:
— Кто ж ты мне заступник? Такой же худой, как я.
— А вот и не худой! — обиделся Митька. — Я сильный. Вон дрова колю — любо-дорого.
— Ладно, верю, — она положила руку ему на плечо. — Спасибо, что пришёл.
Передай там, чтоб не скучали.
Я скоро буду.
Митька ушёл, а Аксинья долго стояла у ворот, глядя ему вслед. Холодный ветер трепал её волосы, задувал за ворот, но она не замечала. Думала о доме, о ребятишках, о матери.
Вечером, когда стемнело, Митрофан позвал её в контору. Аксинья зашла, остановилась у порога.
— Садись, — кивнул он на лавку. — Поговорить надо.
Она села, сложила руки на коленях. Купец сидел за столом, перебирал какие-то бумаги, потом поднял на неё глаза.
— Сегодня я смотрел на тебя. Работаешь хорошо, без лени.
Марфа довольна.
Это похвально.
— Спасибо, — прошептала Аксинья.
— Но есть одно, — он помолчал. — Ты слишком худая. Не доедаешь? Или дома голодали?
— Голодали, — призналась она.
— Но сейчас ем хорошо.
— Привыкай есть больше. Работа тяжёлая, силы нужны. А то свалишься — мне кто работать будет?
Аксинья кивнула. Митрофан встал, подошёл к окну, долго смотрел в темноту.
— У меня к тебе просьба будет, — сказал он неожиданно. — Не работа, а так... Ты грамотная, говорила. Почитай мне что-нибудь.
Глаза устали, а бумаг много. Не хочешь — не надо.
Аксинья удивилась:
— Почитать? А что читать?
— Да хоть газету. Вон, на столе лежат. Я выписываю, а читать некогда.
Она подошла к столу, взяла газету. Буквы прыгали перед глазами, но она собралась, начала читать медленно, по слогам, но старательно. Митрофан слушал, закрыв глаза, иногда кивал.
— Хорошо, — сказал он, когда она дочитала до конца.
— Будешь читать мне вечерами. За это тоже платить буду.
Аксинья обрадовалась: лишние деньги не помешают.
****
В следующие дни жизнь вошла в колею.
Утром — коровы, потом завтрак, потом помощь Марфе по кухне, уборка, стирка.
Днём — снова по хозяйству, вечером — чтение купцу.
Митрофан слушал молча, иногда задавал вопросы, иногда просто сидел с закрытыми глазами. Аксинья привыкла к нему, перестала бояться.
Он был суров, но справедлив. Ни разу не повысил голос, не обидел.
Однажды, в субботу, она попросилась домой:
— Митрофан Петрович, отпустите меня до вечера.
Своих проведать.
— Иди, — разрешил он. — Только к ужину возвращайся.
Марфа одна не управится.
Аксинья побежала в деревню. Дорога была знакомая, но сейчас она казалась другой — короче, что ли. Ноги сами несли.
У околицы она остановилась, перевела дух и пошла медленнее, чтобы не всполошить соседей.
Их изба стояла всё такая же — покосившаяся, с почерневшей крышей.
Во дворе возился Федька — колол дрова маленьким топориком. Увидев Аксинью, он бросил топор и побежал навстречу:
— Аксютка! Пришла!
Она обняла его, прижала к себе. Какой же он худой, думала она.
Надо бы привезти им чего-нибудь съестного.
Из избы выбежала Манька, повисла на шее:
— Аксютка! А мы скучали! А ты надолго?
— До вечера, — Аксинья гладила её по голове. — Пойдёмте в избу, холодно на улице.
В избе было тепло, но пахло бедностью — старой одеждой, пустыми щами, сыростью.
Бабка сидела на лавке, грелась у печи.
— Пришла, внученька, — закивала она. — А мы тут без тебя... Мать на работе, дети сами.
— Я знаю, бабушка. Я ненадолго.
Аксинья развязала узелок, который принесла с собой: хлеб белый, кусок сала, горсть конфет — Митрофан разрешил взять со стола.
— Ой! — Манька захлопала в ладоши. — Конфеты!
— Ешьте, — улыбнулась Аксинья. — Это вам.
Федька с Манькой набросились на угощение.
Аксинья смотрела на них, и сердце разрывалось.
Худые, бледные, в обносках. А она там, у купца, ест досыта, спит в тепле.
— Ты как там? — спросила бабка. — Не обижают?
— Нет, бабушка. Хорошо всё. Купец строгий, но справедливый.
Кормит хорошо.
Комната тёплая.
— А Митька к нам заходил, — сказал Федька с набитым ртом. — Всё про тебя спрашивал.
— Ну и что?
— Да ничего. Сказал, что ты ему нравишься.
Аксинья покраснела:
— Глупости не говори.
— А я не говорю, — Федька пожал плечами. — Он сам сказал.
Пришла мать — усталая, сгорбленная. Увидев Аксинью, всплеснула руками:
— Дочка! Пришла!
Они обнялись, сели рядом на лавку.
— Ну как ты? — спросила мать шёпотом.
— Не обижает?
— Всё хорошо, мам. Работаю, читаю ему вечерами. Обещал одежду справить.
— Читаешь? — удивилась мать. — Это зачем?
— Глаза у него болят.
Просит.
Мать покачала головой:
— Странный он. Но добрый, видать. Ты держись. А мы тут... ничего, прорвёмся.
Аксинья достала деньги — рубль, заработанный за неделю.
— На, мам. Это вам. Купите чего надо.
Мать взяла, долго смотрела на монету, потом заплакала:
— Дочка ты моя... Кормилица...
— Не плачь, мам. Всё наладится.
Вечером Аксинья вернулась в усадьбу. У ворот её встретил Митрофан:
— Проведала своих?
— Проведала. Спасибо, что отпустили.
— Заходи, читать будем.
Они сидели в конторе, горела лампа, за окном выл ветер. Аксинья читала вслух газету — про войну, про царя, про урожаи. Митрофан слушал, глядя в темноту.
— Аксинья, — сказал он вдруг, — ты бы хотела учиться дальше?
Она подняла глаза:
— Учиться? Как?
— Ну, книги читать. Я могу давать.
У меня библиотека была, жена собирала.
После её смерти стоят, пылятся.
— Я бы хотела, — прошептала она.
— Тогда завтра начнём, — кивнул он.
В ту ночь Аксинья долго не спала. Лежала на мягкой перине, смотрела в потолок и думала. Жизнь её переменилась.
И кто знает, что дальше будет.
Но одно она знала точно: она справится.
Ради Федьки, ради Маньки, ради матери.
Ради себя.
За окном падал первый снег — редкий, робкий, но настоящий. Он ложился на землю тонким слоем, укрывал её белым покрывалом. Зима начиналась. И новая жизнь начиналась тоже.
. Продолжение следует.
Глава 3