Нынешний год уродился на кедровую шишку. Старый охотник еще по весне примечает: если завязь на кедраче густая, а лето выдалось нежаркое, без суховеев, — быть осенью богатой на промысел. А где корм в тайге, там и зверь держится, в чужие края не уходит. Значит, и сезон будет добрый, фартовый.
Ерофей Кузьмич, коренной таёжник, седьмой десяток разменял, а с тайгой расставаться не мыслил. Вся его жизнь в ней и прошла. Тайга ему вместо дома была. Ещё мальцом отец брал его за собой, учил всякой премудрости: как в лесу жить, как зверя читать, как без огня не замёрзнуть. Всему тому, без чего в тайге не выжить.
Ещё до первого снега Кузьмич припас в зимовье всё нужное: продукты, снаряжение, капканы. Потому и шёл теперь налегке, чаял к вечеру добраться до своего стана. По участку вились тропки-путики, затесами меченые, только его глазу приметные. Всякий кустик, всякое деревце тут старик знал. Не раз они ему приютом служили, когда соболя гонял либо зверя тропил.
К середине дня вышел охотник к первому, самому короткому путику, что прямо к зимовью вёл. Тут присел передохнуть, ловушку наладить да приваду разложить. Неторопливо, сноровисто правил снасть, бормоча себе под нос:
— Ишь, зима нынче запоздала, а как грянула — сразу по колено навалило. Как бы собаки в снегу не запурхались… Полсезона тогда проваландаются, проку с них никакого.
Когда он привык говорить сам с собою вслух — и не упомнит. Видать, к старости привычка привязалась, а может, от одиночества таёжного. Только копался он у ловушки и вдруг спохватился: псы, что всё время крутились рядом, исчезли куда-то. Прислушался. Где-то в глубине леса, глухо и зло, заливался лай.
Пошёл по следу собак и вскоре приметил медвежьи переступы. Отпечатки крупного зверя, уже подстывшие. Шатун. Шельмец, язви его, — с недоброй злостью выругался Кузьмич. — Не уймётся, пока всю охоту не разорит. Или самого не уходишь.
За свою бытность много раз сталкивался он с шатунами. Счеты у них с Кузьмичом были старые. Досаждали они ему сильно: то лабаз у зимовья разворошат, то добычу из капкана вытянут, то ловушки поломают. Да и охотиться спокойно не дадут — всё оглядывайся, откуда нападёт. И всякий раз выслеживал старик такого разбойника, и всякий раз в схватке победа за ним оставалась. Много их, шатунов, Кузьмич положил. Не боялся он их, один ходил, с лайками своими. Хорошие помощники собаки, на любого зверя идут. На медведя он редко охотился, но шатунов никогда не отпускал.
Машинально шагнул было по следу, да остановился, пригляделся внимательней. А след-то с пороком. Видать, заднюю лапу медведь подволакивает, ставит неплотно. Такого отпускать нельзя — сам встречи с человеком искать станет.
Поспешил таёжник на собачий лай. Чем ближе подходил, тем яростнее слышалась грызня: рык, лай, звериный вой. Скоро меж стволов замаячили собаки. Возле толстого кедра, прижавшись к стволу задом, отбивался от наседавших лаек огромный медведище. Крутил башкой, махал лапами, норовил достать вертких псов.
Кузьмич, прячась за деревья, стал обходить зверя, чтобы подобраться поближе и ударить наверняка. Да тут случилось нежданное. Медведь углядел старика. Вмиг рассвирепев, отшвырнул собак и прыжками кинулся на охотника. Кузьмич, не мешкая, вскинул ружьё и послал две пули из обоих стволов.
Медведь осёкся, остановился. Собаки, ободрённые подмогой, повисли на ляжках зверя. Но шатун будто не замечал их. Для него теперь была одна опасность — человек. И в своей лютой ненависти к нему даже смерть не могла его остановить.
— Крепок, язви его… — только и успел подумать Кузьмич, перезаряжая ружьё и шагнув ближе.
Грянул ещё выстрел. Зверя качнуло, он затоптался на месте — вот-вот рухнет, но через мгновение выправился и снова бросился вперёд. Кузьмич выпалил почти в упор. И эта пуля не остановила медведя. Огромной лапищей зверь выбил ружьё и всей тушей навалился на старика, облапив его со спины.
Кузьмич упёрся из последних сил, не давая повалить себя. Но пули сделали своё дело. Медведь уже околевал, но в агонии одной лапой рвал одежду на спине старика, другой бороздил когтями старческую кожу. Охотник не сдавался, но боль разодранной спины лишила его сил. Не удержал он навалившейся туши, подкосились ноги, и рухнул он в снег. Под тяжестью медведя хрустнули косточки в груди. А зверь всё не сдыхал, вздрагивал, и каждое его движение причиняло старику новую муку. Дышать стало трудно — грудь сдавило.
Наконец медведь в последний раз дёрнулся в конвульсиях и тяжело сдвинулся в сторону, освобождая охотника. Кузьмич, скрипя зубами от боли, постанывая, отполз и прислонился спиной к дереву. Поглядел на поверженного зверя, перевёл дух и прошептал слабеющим голосом:
— Сороковой-то, выходит, роковой… Заломал меня, сатана эдакий… Кажись, всё… отохотился я…
Много воды утекло с той поры. Да не умерла память о старом таёжнике. И по сей день те места, где хаживал Кузьмич, зовут его именем. Стан Кузьмича, Кузьмичёв распадок, и речка есть — Кузьминка.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные