Звук повторился примерно через полчаса, пока Наталья Степановна что-то записывала в свой блокнот, а я сидела с кружкой чая и притворялась, что спокойна.
На этот раз звук исходящий, казалось от самого дома стал отчётливее. Он звучал как выдох, но тем не менее это было слово. Одно, короткое, долетело откуда-то на грани слышимости, и я не сразу поняла, показалось мне это или нет.
Маша.
Я поставила кружку.
— Вы слышали? — тихо спросила я.
— Слышала, — так же тихо ответила Наталья Степановна, не поднимая взгляда от блокнота. — Не отвечай пока.
— Почему?
— Мы не знаем, кто это, — сказала она, наконец взглянув на меня. — Это может быть Нина. Или оно может притворяться Ниной. Два абсолютно разных сценария, и соответственно, последствия.
— И как различить?
— Нина попросит. Оно — потребует.
Маруся появилась в дверях кухни, посмотрела на нас обеих, потом развернулась и ушла обратно в коридор — медленно, не торопясь, как будто звала за собой.
Мы переглянулись.
— Кошка зовёт, — сказала я.
— Вижу, — сказала Наталья Степановна, закрыла блокнот и встала. — Идём.
Маруся привела нас не в подвал.
Она шла по коридору, мимо кладовки и двери в подвал с белой соляной полосой на пороге. Затем она направилась в ту часть дома, которая служила мне кабинетом. Это была небольшая, слегка запущенная комната с книжными полками до потолка и старым письменным столом у окна. Я редко здесь бывала. Эта комната всегда казалась самой холодной в доме, даже летом.
Маруся вошла, прошла к письменному столу, запрыгнула на него и села — прямо напротив старого зеркала в деревянной раме, которое висело над столом. Оно досталось мне вместе с домом, и я никогда не думала о нём как о чём-то особенном. Просто зеркало. Чуть потемневшее по краям, с едва заметными разводами на амальгаме.
Сейчас в нём отражались мы обе, книжные полки, потолок — всё как обычно. И ещё кое-что....
В дальнем углу зеркала, там, где в реальной комнате находился старый стул, стояла женская фигура. Она была бледной и едва заметной, словно нарисованная тонкой кистью поверх отражения. Молодая, я бы дала ей лет двадцать пять, не больше.
Она смотрела прямо на меня. Не на Наталью Степановну. На меня.
— Наталья Степановна, — сказала я очень ровным голосом, которым не обладала ещё утром, — в зеркале кто-то стоит.
— Вижу, — ответила та так же ровно.
— Это Нина?
— Да.
Фигура в зеркале оставалась неподвижной. Она просто стояла и смотрела, без угрозы или требования, с терпеливым, почти усталым выражением. Как будто человек, который долго ждал и наконец дождался.
Маруся издала тихий, но странный звук на столе. Он был не рычанием и не мяуканьем, а чем-то средним, словно она пыталась выразить недовольство.
— Можно я поговорю с ней? — спросила я у Натальи Степановны.
— Можно, — ответила она. — Только говори правду. Она сразу чувствует ложь. И не обещай того, в чём не уверена.
Я подошла к зеркалу. Сделала ещё шаг. В отражении ничего не изменилось, но мне показалось — или не показалось, — что фигура слегка наклонила голову. Словно прислушивалась.
— Нина, — сказала я. — Ты слышишь меня?
Зеркало не ответило. Но свеча, которую я поставила на стол, отклонилась — не горизонтально, как в подвале, а вертикально. Пламя потянулось вверх, вытягиваясь в тонкий длинный язычок, совершенно неподвижный.
— Это да, — тихо пояснила Наталья Степановна за моей спиной.
— Нина, — сказала я, — я знаю, что ты здесь. Я знаю, что ты держала его. Я... — я остановилась, потому что горло вдруг сжалось неожиданно, — я не знала о тебе. Никто мне не рассказал. Мне жаль...
Пламя свечи дрогнуло.И зеркало изменилось.Не резко — постепенно, как меняется выражение лица человека, когда он слышит что-то неожиданное. Фигура в отражении стала отчётливее. Черты лица прояснились — высокие скулы, тёмные глаза, тёмные волосы. Она была красивой. По-настоящему красивой, с той старомодной, строгой красотой, которая бывает на фотографиях сороковых годов. И она улыбнулась. Едва заметно — одним углом рта, но это была настоящая улыбка. Живая.
— Ей не жаль, — сказала вдруг Наталья Степановна у меня за спиной.
Я обернулась. Она стояла с раскрытым блокнотом и смотрела не в зеркало, а куда-то вдаль — в пустоту комнаты. Словно прислушивалась к чему-то, что не слышал никто другой.
— Что? — спросила я.
— Она говорит — не жаль. Она сама этовыбрала. — Наталья Степановна помолчала секунду. — Она говорит, что ждала тебя. Именно тебя, не Лену. Знала, что придёт время.
— Зачем ждала?
Пауза.
Наталья Степановна слушала.
— Пока замок стоит, она не может уйти, — наконец произнесла она. — Она часть замка, его добровольный якорь. Пока он здесь, она здесь. — Она снова сделала паузу прислушиваясь. — Но если мы правильно закроем его, не просто запрём, но выгоним совсем, — тогда она тоже сможет уйти.
Я взглянула в зеркало. Нина смотрела на меня. В её глазах я увидела что-то особенное, но не сразу поняла, что это. Потом осознала. Надежда.
— Мы сделаем это, — сказала я.
Наталья Степановна тихо кашлянула.
— Маша, — произнесла она мягко, — я же предупреждала: не обещай того, в чём не уверена.
В её голосе слышались уважение и лёгкое беспокойство — так говорят учителя, когда ученики высказывают смелые и, возможно, верные мысли.
— Тогда слушай внимательно: Нина говорит, что оно сейчас слышит нас. Оно слышит всегда, когда мы говорим о нём. И оно поняло, что мы знаем про Нину.
— И что это означает?— Это означает, — Наталья Степановна закрыла блокнот, — что сегодня ночью оно не будет ждать. Оно попытается разрушить то, что осталось от замка, раньше, чем мы успеем выстроить новый.
Маруся на столе переступила лапами. Встала.
В этот момент из подвала раздался звук, который заставил нас обеих мгновенно замолчать. Это был не шум шагов и не чей-то голос. Это был удар — один, мощный, глухой, словно что-то огромное бросили в дверь изнутри. Соляная линия на пороге пока сдерживала. Но как долго?
— Наталья Степановна, — сказала я, — у нас есть план?
Она смотрела в сторону коридора. В профиль её лицо было спокойным и очень сосредоточенным.— У нас есть начало плана, — ответила она. — Остальное — по обстановке.
— Снова по обстановке, — сказала я.
— Это работает, — невозмутимо ответила Наталья Степановна и пошла за баулом.
Из зеркала за нами наблюдала Нина. И я могла поклясться, что на этот раз она улыбалась шире.
— Я уверена, — сказала Наталья Степановна.
Наступила короткая пауза.
— Ладно, — тихо ответила я.
Баул был неисчерпаем.
Я заметила это ещё утром, когда из ящика одна за другой появлялись свечи, соль, книга, верёвка, термос и шпатель. Теперь Наталья Степановна доставала вещи с таким спокойствием, каким обладают только те, кто точно знает, что у них есть всё необходимое.
Небольшой мешочек с чем-то, что пахло можжевельником и ещё чем-то смолистым. Моток тонкой красной нити. Четыре маленьких камня, похожих на обычную речную гальку. Огарок свечи, явно очень старой — воск потемнел и потрескался.
— Наталья Степановна, — не выдержала я, — у вас там на дне случайно не складная кровать?
Она не ответила. Но уголок рта дрогнул.
— Значит, так, — сказала она, раскладывая всё это на кухонном столе. — До темноты нам нужно сделать три вещи. Первое — укрепить соляной круг вокруг подвала, чтобы оно не вышло раньше времени. Второе — подготовить место для обряда. Третье — понять, что именно мы будем делать во время обряда.
— Третье вы ещё не знаете? — уточнила я.
— Имею представление. Но Нина должна подтвердить.
— А она подтвердит?
— Она заинтересована в результате не меньше нашего, — сказала Наталья Степановна просто. — Даже больше. Она семьдесят лет ждёт.
Маруся, вернувшись с письменного стола на кухню, сидела у окна, наблюдая за темнеющим небом. Декабрь не щадил — уже в половине третьего сумерки за стеклом становились густыми, синими, почти фиолетовыми, с редкими снежинками.
— Сколько у нас времени? — спросила я.
— Темнеет в четыре. — Она взглянула на часы. — Значит, чуть больше часа.
— Отлично, — сказала я. — Кофе хотите?
— Хочу, — сказала Наталья Степановна. — И бутерброд, если есть. На голодный желудок я не работаю, это не отсутствие аскетизма, это физиология.
Мы работали быстро.
Наталья Степановна обновила соляной круг не только у двери в подвал, но и вокруг нижней части дома: у входной двери, кухонного окна и дальней стены коридора. Я шла за ней и расставляла по углам маленькие камни из её баула.
— Зачем камни? — спросила я.
— Держат круг, — сказала она. — Соль рассыплется, сотрётся, а камни останутся. Они помнят намерения.
— Камни хранят память о намерениях, — повторила я. — Хорошо.
— Ты привыкнешь к этому языку, — сказала она без особого выражения.
— К какому языку?
— К языку, в котором вещи делают то, что им говорят. — Она присела у порога, выравнивая соляную линию. — Дом ведь тоже помнит. И слышит. И иногда отвечает. Ты уже это знаешь.
Я знала.
Из подвала не доносилось ни звука. Тишина была густой, неестественной, словно в комнате, где нарочно делают вид, что никого нет. Это было даже хуже, чем любые удары.
Маруся следовала за нами, то отставая на пару шагов, то забегая вперёд, проверяя каждый угол, прежде чем мы доходили до него. Однажды она остановилась у стены в коридоре, принюхалась к плинтусу и громко чихнула.
— Что? — спросила я у неё.
Маруся посмотрела на меня с выражением мордочки, будто я спросила что-то само собой разумеющееся, и продолжила путь.
— Она отмечает границы, — пояснила Наталья Степановна. — Это её работа. Она знает этот дом не хуже тебя.
— Она живёт здесь три года, — сказала я.
— Ей достаточно.
Наталья Степановна выбрала для обряда необычное место. Это был не подвал, не спальня и не кабинет с зеркалом.
Кухня.
— Кухня? — переспросила я.
— Центр дома, — она окинула комнату внимательным взглядом. — Очаг. Здесь жизнь. Здесь едят, разговаривают, сюда приходят по утрам. Здесь больше всего человеческого, и именно это нам сейчас необходимо.
Она отодвинула стол к стене, освободив центр комнаты. В каждом углу зажгла по четыре жёлтые свечи. На чистую ткань в центре выложила вещи из тайника: монету, камень со спиралью и прядь волос. Рядом поставила починенную бутыль и мамин блокнот.
— Зачем блокнот? — спросила я.
— Он связан с домом. Твоя мама писала в нём здесь, в этих стенах. Он — часть памяти этого места.
Я смотрела на всё это и думала, что ещё сутки назад главной моей бедой было сломанное окно в кладовке.
— Маша, — позвала Наталья Степановна.
— Да?
— Мне нужна твоя кровь.
Пауза.
— Много? — спросила я.
— Несколько капель, — сказала она, доставая из сумки небольшой нож. Он был обычным, перочинным, но с безупречно острым лезвием. — Ты хозяйка этого дома по крови. Без тебя обряд не сработает.
— А если я скажу, что у меня гемофобия?
— Скажешь?
— Нет, — призналась я. — Просто уточняла.
Наталья Степановна протянула мне нож.
— Мизинец, — сказала она. — Внешняя сторона. Три капли на монету.
Я сделала это мгновенно, не раздумывая. Понимала: если начну сомневаться, найду множество причин не действовать.
Три капли упали на монету. Металл потемнел там, где они коснулись его — мгновенно, как будто впитал.
Маруся подошла, осторожно понюхала воздух рядом с монетой и сделала шаг назад. Это был жест уважения.
— Хорошо, — спокойно произнесла Наталья Степановна. — Теперь слушай внимательно. Когда начнётся, не двигайся с места ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось, что бы ни сказали или ни показали — стой. Ты — якорь, и если ты сдвинешься, цепь оборвётся.
— Что значит — что бы ни показывало?
— Оно умеет принимать облик. Людей, которых ты знаешь. Или знала. — Она смотрела на меня прямо. — Это самый старый его трюк. И самый действенный.
Я подумала о маме. О том, что было бы, если бы в какой-то момент ночью я услышала её голос.
— Понятно, — сказала я, и голос у меня не дрогнул. Почти.
За окном уже стемнело. Казалось, что наступила полночь, хотя на часах было всего четыре часа дня. Наталья Степановна зажгла старую свечу, оставив лишь небольшой огарок. Пламя поднялось ровно и высоко, оставаясь неподвижным, несмотря на то, что дом продолжал скрипеть и оседать, как всегда.
— Не понимаю, — произнесла я. — Зеркало. Нина в комнате или где-то там?
— Она везде, где есть отражающая поверхность, — ответила Наталья Степановна. — Но лучше всего говорить с ней там, где ты её уже видела.
— Значит, она не придёт сюда?
— Она придёт, — сказала Наталья Степановна. — Когда начнётся обряд — она придёт сама. Ей тоже нужно быть здесь.
Из подвала снова раздался удар. На этот раз — это было два удара, с интервалом. Как будто пришёл гость и стучит в нетерпении.
Соляная линия сдерживала. Но под дверью появилась тонкая темная полоса — не земля, нечто другое. Она напоминала тень, возникающую раньше, чем её отбрасывает свет.
— Начинаем, — сказала Наталья Степановна.
Маруся поспешила в центр кухни и села между свечами. Она словно оказалась на пересечении их мягкого света. Хвост замер, а глаза закрылись.
— Наталья Степановна, — шёпотом сказала я, — кошка закрыла глаза.
— Знаю, — так же тихо ответила та. — Она концентрируется.
— Кошка концентрируется?
— Маша, — очень спокойно сказала Наталья Степановна, — у нас сейчас нет времени удивляться кошке. Потом удивишься.
Я кивнула.
Пламя четырёх свечей качнулось разом — все четыре, одновременно, в одну сторону.
К двери в коридор.
Наталья Степановна открыла книгу с кожаным переплётом. Я увидела, что она нашла нужную страницу мгновенно, словно знала её наизусть. Она положила руку на текст и посмотрела на меня.
— Готова?
Я посмотрела на свечи, на монету с тремя тёмными пятнами, на Марусю с закрытыми глазами, на дверь, за которой что-то ждало.
— Нет, — ответила я честно. — Но это, похоже, не имеет значения.
— Не имеет, — подтвердила Наталья Степановна.
И начала читать...
Продолжение следует...
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте лайк. Мне, как автору, важно знать, что мои труды находят отклик у читателей. Это очень вдохновляет.
Мне нравится общаться с вами в комментариях 😉
С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
